Безымянное
Шрифт:
Сколько он так шёл, он даже представить себе не мог.
Вокруг царило безмолвие, но Митька совсем недавно начал слышать звон колоколов. Он воспрянул духом и направился в ту сторону, откуда слышался приглушённый звук – он брёл по снегу так бесконечно долго, что был бы рад хоть какому-то признаку цивилизации, хотя он и не мог припомнить, в каком из сёл была такая большая церковь.
Впрочем, как он попал в это бесконечное белое поле, он тоже не мог вспомнить.
Митька гулял на деревенской свадьбе – собралось всё село, да и немудрено – наконец-то выдавали замуж Василису,
Василиса считалась уже старой девой, и было удивительно, что к ней засватался сынок зажиточного Луки, у которого было сто сорок голов скота.
Бабы шептались, что кривая Василиса приворожила молодца, но ни у кого скотина не начала падать, никто не захворал. Судачили, конечно, от души, но никто от дармового угощения отказываться не собирался, поэтому на свадьбу явились все.
Митька смотрел на невесту и на её красавца жениха и всё в толк не мог взять, как Луки сын смог разглядеть в ней что-то симпатичное, да ещё и женское. Василиса была вся в Прасковью – сгорбленная, с лицом, изъеденным оспинами, с тонкими жиденькими волосами, да и вообще, общий её вид был отталкивающим, но сейчас она словно светилась и влюблёнными глазами смотрела на будущего мужа.
Митька тогда на это наплевал, мысленно «обласкал» Василису, получил от неё неприязненный взгляд – было такое ощущение, что она его мысли прочитала, и взялся за выпивку и праздничные угощения.
Пил да гулял, как это обычно и бывает на свадьбах.
А потом проснулся в сугробе.
Митька тогда, с похмельной головы, подумал, что по дороге домой просто уснул в сугробе, и порадовался, что успел проснуться до того, как задубел.
Но, выбравшись из сугроба, он обнаружил, что находится в поле, покрутился из стороны в сторону – никаких следов, кроме собственных, он не увидел.
Вокруг было снежное, белое, бесконечное полотно нетронутого снега, и только где-то на горизонте темнела едва видимая тёмная полоска, скорее всего, леса.
Тогда Митька просто пошёл, рассчитывая выбраться с поля.
Небо, затянутое светлыми серыми тучами, словно давило ему на плечи, и он решил, что сможет выбраться с поля – белая простыня снега наверняка обманывает его и не даёт правильно оценить расстояние.
Он шёл, шёл и шёл, передумав огромное количество мыслей, пока не услышал этот звон.
Едва слышимый, на самом краю сознания, но хоть давший ему направление.
Митька не понимал, как мог оказаться здесь. Выпил-то не так уж и много – даже помнил, как уходил с праздника. Правда, на выходе из нужника встретился с Василисой, которая со злобой уставилась на него. Что эта девка забыла здесь, Митька никак своим пьяным сознанием понять не мог, зато пьяно поздравил её с женским счастьем, на что Василиса что-то прошипела ему в ответ, но Митьке хотелось приключений, а не разборок с дурной бабой.
И вот теперь он бредёт по белому снегу неизвестно где.
У них рядом с селом никогда не было таких огромных полей.
Звон колоколов постепенно становился всё громче, хотя Митьке уже хотелось просто упасть лицом в снег – ноги гудели от непривычной нагрузки, а тело уже совсем задубело и подчинялось желаниям хозяина
Он даже не заметил, когда перед ним выросла деревянная покосившаяся и почерневшая от времени ограда. Но, увидев, заполнился радостью – первые признаки жизни! Наконец-то он скоро выйдет к людям!
Но столь же быстро радость схлынула, как и возникла. За забором виднелось чёрное здание, а колокольный звон отдавался в ушах, постепенно стихая.
Чёрное дерево резко выделялось на фоне белого снега, и Митька нервно сглотнул – это была не церковь. Это было нечто другое, что-то настолько странное, что он почувствовал ужас, который огненным потоком разлился по его телу.
И оно больше его не слушалось.
Чёрные провалы окон без стёкол слепо смотрели на него, пока он перебирался через забор, проваливаясь по пояс в снег, и пока медленно, всем внутренним существом сопротивляясь, брёл к распахнутому зеву двери.
Митька и рад бы закричать от ужаса, но челюсти намертво сковал мороз.
С каждым шагом дверь была всё ближе, а он всё больше паниковал, но ничего сделать с собой не мог.
Перед тем как его поглотила тьма дверного провала, он успел подумать, что, возможно, Василиса смогла подкупить судьбу.
Тихая вода
Кузнец Фёдор слыл в деревне хоть и нелюдимым, но мастером на все руки. Славно дело спорилось в покрытых оспинами ожогов крепких руках, а уж какие чудные и затейливые вещи он мог выковать!
Особо если для украшений и каменьев каких, которые деревенский барин привозил для своих дочерей.
Барин тоже хороший был, хоть и из городских – переехал в деревню лет тридцать назад и держал крестьян хоть и в ежовых рукавицах, но был на диво справедлив, данью чрезмерной не обвешивал и суд над провинившимся вершил праведный.
Дочку старшую звали Лизаветой, девица горячего нраву была, замуж скоро собиралась выходить за городского лихого парня; средняя дочь – Ольга, очень чопорная, спокойная, с деловой отцовской хваткой, на женихов не смотрела, предпочитала при деле быть; и младшенькая Светла – хохотушка да веселушка, обожающая проводить время с деревенскими девицами, хотя барин и считал, что ей ещё рановато разговоры взрослых девок слушать.
Сам Фёдор женат не был и от разговоров всё чаще уходил, мрачно смотря куда-то поверх головы докучливого собеседника и старался побыстрее в кузню уйти.
Люба ему была девица одна, да понимал он, что с боярской дочкой даже такой талантливый, как он, – не примет их любовь отец. Так что молчал кузнец, хотя годков тридцать жизнь уже отмерила, только следил за Светлой украдкой, любовался прыткой девушкой.
Ефросинья – приходилась кузнецу бабкой по матери – видела, как мучается кузнец, внука она любила, но по природе своей была бабой злой и завистливой, и задумала она дочку боярскую со свету сжить, чтобы девка не смела больше мужика бередить.