Безжалостный распутник
Шрифт:
— Мне кажется, вы протестуете слишком красноречиво, — саркастически заметил граф. — Но я бы порекомендовал вашему кавалеру быть более осмотрительным при последующих визитах к вам и не оставлять у вас своих перчаток. Подобная забывчивость может быть истолкована самым превратным образом.
Произнося эту фразу, он выразительно посмотрел на столик, где лежала пара мужских перчаток.
Мишель издала недовольное восклицание.
— Cet homme est fou! [19] — быстро проговорила она, как будто пытаясь прикрыть свой промах. — Non, non [20] ,
19
Да он с ума сошел! (фр.).
20
Нет, нет (фр.).
Граф улыбнулся холодной улыбкой.
— Вы прекрасно умеете лгать, — сказал он, и, прежде чем она успела ответить, вышел из гримерной, оставив Мишель в одиночестве.
Она дождалась, когда его шаги затихли в коридоре, и лишь после этого вскочила на ноги.
— Quel imb'ecile! Salaud! [21] — вскричала она, после чего еще несколько раз повторила эти слова.
Сверкнув глазами, она схватила перчатки с туалетного столика и, бросив их на пол, принялась в сердцах топтать.
21
Какой глупец! Мерзавец! (фр.).
Все еще улыбаясь, хотя на самом деле ему было не до того, граф сел в фаэтон и взял из рук кучера вожжи.
В его глазах появилось жестокое выражение.
Граф не питал иллюзий относительно морали «продажных кокеток», как он их называл и которым оказывал знаки внимания, но вместе с тем ему претила ложь и он не желал быть обманутым.
Роттингем не был до конца уверен в том, что Мишель ему изменяет, про любовника он сказал наугад, однако ее реакция подсказала ему, что он был прав, когда усомнился в ее верности.
Это вызвало у него раздражение, тем более что он не обольщался на счет Мишель, прекрасно зная, что лишь алчность и желание получать все новые и новые подарки, заставляли актрису дарить ему свои ласки.
Граф хорошо представлял себе, кем может быть возлюбленный Мишель. Ему было известно, что некий богатый и влиятельный джентльмен заинтересовался мадемуазель Латур еще до того, как в ее жизни появился он сам. Мишель бесстыдно смеялась над своим далеко не юным обожателем, но ведь он был так богат и щедр! И, не силах удержаться, продолжала принимать от него подарки…
Граф принял решение: отныне Мишель его больше не интересует. Он отправит ей обычный прощальный подарок, а его секретарь позаботится о том, чтобы она поскорее освободила дом, который граф предоставил в ее пользование.
Среди девушек кордебалета была одна рыжеволосая танцовщица, симпатичная и жизнерадостная, на которую граф давно обратил внимание. Он решил, что познакомится с ней, как только вернется в Лондон. Мишель же отныне перестала занимать
Узкие улицы, по которым граф ехал в своем экипаже, управляя им с завидной сноровкой, были полны карет и прочих средств передвижения.
Женщины в потрепанных платках и соломенных шляпках, нищие с лицами, изрытыми оспой, быстроглазые карманники и молодые люди в высоких бобровых шапках плотными толпами заполняли грязные тротуары.
Граф выехал к роскошным улицам и площадям Мейфэра.
Здесь бесчисленные слуги в шляпах с кокардами и с покрасневшими от холода носами сидели на облучках карет, украшенных гербами их хозяев, или же, опираясь на трости с серебряными набалдашниками, стояли на шатких подножках. За ливрейными лакеями неизбежно увязывались босоногие уличные мальчишки, которые следовали за ними, куда бы те ни отправились. Они бежали рядом с каретами или позади них, рискуя получить удар бичом или удостоиться бранных слов.
Добравшись до семейного особняка Роттингемов, граф вышел из фаэтона и, пройдя мимо вереницы застывших в поклоне слуг, подошел к поджидавшему его дворецкому.
— Принесите мне вина в библиотеку, Мидстоун, — произнес он, — и распорядитесь, чтобы запрягли четверку свежих лошадей. Через полчаса я уеду.
— Ваш багаж, милорд, лакеи уже отправили заранее.
— Превосходно! — воскликнул граф, шагая через вестибюль в библиотеку. Это была длинная комната, окна которой выходили в сад, покрытый ковром цветов.
Лакей принес на серебряном подносе графин с вином и, поставив его на небольшой столик, налил бокал и подал его графу.
Сделав несколько глотков, тот сказал:
— Прошлым вечером я заметил, что один из слуг, кажется, Генри, был неаккуратно напудрен, а его чулки были недостаточно хорошо натянуты.
— Я сожалею, милорд, что не обратил должного внимания на внешний вид Генри до того, как он появился в гостиной, — извинился Мидстоун.
— Почему?
— Почему я не обратил на него внимания, милорд? — помедлил с ответом дворецкий. — Генри приступил к выполнению своих обязанностей чуть позже, чем следовало.
— Так увольте его!
— Уволить, милорд?
В голосе Мидстоуна прозвучала еле заметная нотка неудовольствия.
— Немедленно! Я плачу за идеальное выполнение обязанностей и рассчитываю незамедлительно их получать!
— Но, милорд!..
— Я сказал — немедленно.
— Слушаюсь, милорд.
Возникла пауза. Мидстоун воспользовался ею, чтобы снова наполнить графу бокал. Первым нарушил молчание тоже он.
— Я надеюсь, что в Кингс-Кип милорд найдет все в отличном состоянии. Теперь, когда поместье снова в ваших руках, милорд, там снова все будет так, как в старые времена.
— Наверное, многое изменилось с тех пор, когда я в последний раз посещал поместье, — сказал граф. — Надеюсь, вы помните, что, когда я покинул Англию, мне был двадцать один год.
— Я прекрасно это помню, милорд, ваш покойный отец в тот год был в стесненных обстоятельствах.
— Он всегда был в стесненных обстоятельствах, — с видимым раздражением уточнил граф.
— Действительно, милорд, времена были трудные, очень трудные.
— Вам хоть раз заплатили то, что были должны? — поинтересовался Роттингем.