Безжалостный распутник
Шрифт:
Однако он обладал броской внешностью, которой отличались все Роттингемы, а его красавица жена не только происходила из благородного семейства, но и принесла ему внушительное приданое.
Граф промотал эти деньги всего за несколько лет, и, когда жена умерла, рожая второго ребенка, безумная расточительность довела его до грани банкротства.
Кингс-Кип, как недавно рассказывал граф принцу Уэльскому, был спасен лишь стараниями кузена, полковника Фицроя, который взял поместье в свои руки. Он сделал это по настоянию родственников, опасавшихся, что целая страница английской истории может исчезнуть на зеленом сукне
Полковник спас поместье, дом и всю обстановку, не дав им перейти в чужие руки.
А ведь как легко, подумал граф, проходя через комнаты особняка, красота Кингс-Кип могла быть утрачена навсегда, подобно бесценным сокровищам лондонского особняка Роттингем-Хаус на Беркли-сквер.
Ему до сих пор было больно вспоминать о том, чего лишилась их семья по вине беспутного отца.
Рот-Сквер в Блумсберри, Рот-авеню в Ислингтоне, Рот-стрит неподалеку от Пикадилли — все это отец прокутил или продал за смехотворно малые суммы, чтобы тут же лишиться и их, заключая абсурдные и эксцентричные пари, которые невозможно было выиграть.
Он даже умер, бросая вызов судьбе: «Ставлю двух обезьянок на то, что не доживу до полуночи».
Это был спор, который, к счастью, никто не поддержал.
И что же? Он действительно испустил последний вздох за две минуты до полуночи в комнате, где даже напольный ковер был продан в уплату карточных долгов.
Минувшим вечером, сразу после ужина, граф прошелся по комнатам и мысленно поблагодарил Всевышнего за то, что у его родственника хватило благоразумия и ответственности за семью, что позволило Роттингемам сохранить в неприкосновенности фамильное добро.
Он миновал гостиные, стены которых были украшены картинами кисти Ван Дейка, Лели, Рембрандта и Пуссена, уставленные мастерски инкрустированной мебелью и уникальной коллекцией фарфора. Осмотрел большой банкетный зал с великолепным потолком, настоящим шедевром кисти знаменитого Веррио.
Заглянул он и в парадные спальни с огромными кроватями под парчовыми балдахинами, гобеленами работы Вандербанка и французскими комодами, привезенными в Англию в начале века еще его дедом.
Именно пятому графу Роттингему этот дом был обязан своей неувядаемой славой.
Что касалось внешних стен особняка с его причудливой каменной кладкой на крыше, с каменными вазами, статуями и остроконечными башнями, которые великолепно смотрелись на фоне неба, придавая дому поистине сказочные очертания, то здесь менять к лучшему было практически нечего.
Вернувшись на родину после долгих скитаний по континентальной Европе, граф привез с собой итальянских художников, штукатуров и позолотчиков. Они украсили потолки, построили несколько превосходных мраморных каминов в гостиных, придав им дополнительную элегантность. Хотя Анселин и опасался, что поместье, которое он не видел много лет, может его разочаровать, его страхи оказались необоснованными.
Кингс-Кип всегда казался ему величественным и внушительным, и это был его родной дом.
Увидеть его снова означало вспомнить, какое огромное место родовое гнездо занимало в его мыслях за время вынужденной разлуки с Англией после смерти отца.
Под жарким солнцем далекой Индии Анселин часто вспоминал и журчание воды в фонтане, украшенном каменными купидонами, и шорох листвы кустарников, среди которых он играл маленьким
Иногда ему снилось, как он играет в прятки среди потайных комнат и лестниц, огромных дымоходов, где когда-то прятались католические священники [24] . Во сне ему казалось, что его преследуют его недоброжелатели, но он твердо знал, что в стенах Кингс-Кип всегда будет в безопасности.
— Все это мое! Мое! Мое! — повторял он после ужина.
По лужайке граф дошел до самого пруда. Здесь он остановился и огляделся по сторонам. Во тьме дом сверкал, как огромный бриллиант. Над головой мерцали звезды, из многочисленных окон струился мягкий золотистый свет.
24
Имеются в виду сохранившиеся во многих старинных английских домах тайные убежища, где во времена преследования католиков укрывались католические священники, а во времена преследования протестантов (при королеве Марии I Тюдор) — протестантские.
— Мое! — возбужденно повторил он. — Я больше никому не отдам этот дом!
Теперь Роттингем точно знал: именно ради этого поместья он долгие годы упорно трудился в далекой Индии. Он еще тогда сказал себе, что терпит разлуку с родной страной лишь для того, чтобы больше никогда не испытывать унижений, чтобы не терзаться сознанием собственной бедности, когда многие вещи становятся недостижимыми, поскольку он не в состоянии за них заплатить.
А деньги ему требовались, и немалые. И все потому, что ему была ненавистна сама мысль, что для окружающих имя Роттингемов связано с долгами, невыполненными обязательствами, стучащими в дверь назойливыми кредиторами и угрозой оказаться в долговой тюрьме.
Нет, этому больше никогда не бывать, говорил он себе. Впрочем, он понимал, что в его жгучем желании иметь много денег было нечто большее, нежели обычный страх. Скорее решимость не допустить впредь повторения печального опыта собственного отца.
А все потому, что граф точно знал: рано или поздно Кингс-Кип достанется ему в наследство и он будет там жить, если, разумеется, сможет позволить себе такую роскошь.
Графу вспомнилось, как он долгими часами изучал тонкости торгового дела: как следует покупать и продавать товары и с кем при этом иметь, а с кем не иметь дело. При этом ему нередко приходилось общаться с теми, кто стоял значительно ниже его на социальной лестнице, был плохо воспитан и не имел ни малейшего представления о чести. В этих случаях граф был вынужден проявлять недюжинный такт, терпение и дипломатический талант, чтобы такие люди доверились ему в ведении торговых дел.
Щеголи, ловеласы и аристократы, окружающие принца Уэльского, подумал граф, были бы немало удивлены, если бы узнали, как низко ему приходилось падать и какую порой проявлять безжалостность, лишь бы только заработать на торговых сделках.
Но, по крайней мере, ему везло, как обычно везло большинству Роттингемов!
Невозможное стало возможным: в самых безнадежных карточных играх он выходил победителем, а затем, подобно волнам прилива, на него обрушивался один финансовый успех за другим.