Биг-бит

Арабов Юрий

Бульдоляг, ты мокнешь один под ливнем,а я отмокаю себе под душем!

Энергия и хаос, слившись в едином порыве, грозили смести студию к чертовой матери. Наверное, на Эбби-Роуд в этот поздний час лопались покрышки и глохли моторы проезжавших мимо случайных машин.

В это время в студию проскользнул длинноволосый носатый человек, похожий на цыгана. Тараща голубые глаза и приоткрыв рот,

он с удивлением услышал музыкальный шум, который производили трое его друзей. Легко читаемый ритм этого шума прошил мгновенно его мозг, как электрический разряд.

Вошедший бросился к ударной установке и без подготовки, не разбираясь, что к чему, оглушительно вдарил по всем барабанам сразу. Это уже было непереносимо. Леннон, вздрогнув, пустил голосом петуха и перестал играть. За ним остановились двое других. Однако ударник продолжал лупить по барабанам и тарелкам своего «Людвика». Чувствовалось, что музыки он не слышит и слушать не желает. Для него был важен полученный импульс, который зарядил его основательно и мощно.

— Ты что шумишь? — строго спросил Маккартни в микрофон.

Ударник от повелительного тона мастера очнулся и перестал стучать. Последним жалобно звякнул под его левой ступней хет-чарльстон.

— Я? Ничего. А что, не надо было?

— Я бы на твоем месте поостерегся, — сообщил Леннон, вынимая изо рта жевательную резинку и прилепляя ее к своим же каракулям.

— Ну, я не знаю, — пробормотал ударник, — мне же надо когда-то играть, ведь так?

— Вот в этом и весь вопрос, Рич. Надо ли тебе играть? — иезуитским тоном спросил Пол. — Ты ведь еще не знаешь, что играть. Не разобрался. Не врубился. А уже лупишь в там-тамы и пляшешь у костра. А ведь ничего еще не ясно…

— Тело священника еще не разделано, — подтвердил Леннон.

— И мы еще не знаем. Может, здесь вообще не будет ударных? Может, это будет легкая пьеска, прелюдия в стиле Баха? — продолжал пытать Маккартни.

— Ну, я тогда вообще играть отказываюсь, — сообщил Рич, услышав имя Баха.

— Проконтролируй! — холодно приказал Пол Харрисону.

Джордж подошел к обиженному ударнику, у которого нос от расстройства еще больше распух, нежно взял за руку и прошептал, как девице, на ухо:

— А не хочешь ли ты, Рич, перекурить со мной в коридоре?

— Хочу, — охотно откликнулся тот. — А эти что? Курить не будут?

— Эти уже накурились, — сообщил Харрисон. — Теперь добавят колес — и готово дело!

— Что ж. Курить так курить, — покорно согласился ударник.

Джордж, обнимая его за талию, вывел в коридор.

— Ну как тебе лягушка? — спросил Маккартни, когда они остались одни. Понравилась?

— Я не знаю, — неожиданно серьезно сказал Леннон. — Не уверен.

— Тогда, может быть, прослушаешь мою? — И Пол, не дожидаясь ответа, сыграл партнеру

песню про домохозяйку, с которой до этого знакомил Харрисона.

После того, как отзвучал последний аккорд, возникла долгая напряженная пауза. Но Маккартни взял себя в руки и все-таки дождался, чтобы Леннон нарушил ее первым.

— Это — явный хит, — неохотно признался Джон. — Только все равно… отдает халтурой!

— Почему же?

— Ты скрываешься. Таишься. Какая-то домашняя хозяйка! Какое она имеет отношение к твоей душе? А что там у тебя внутри, неясно. А только это, по-моему, цепляет.

— А твой бульдоляг имеет отношение к твоей душе? — с обидой спросил Пол.

— Нет, — коротко ответил Леннон.

— Значит, не будем записывать?

— Будем. Потому что нет ничего другого…

Пол встал из-за фортепьяно и потянулся, разминая суставы. В лопатках его затрещали свалявшиеся крылья.

— А я тебе давно говорил! Давно предупреждал!

— Что ты говорил? — окрысился Джон.

— А то. Нужны новые формы! Мы давно выросли из трусов милой песенки! Куплет, припев, куплет, проигрыш. Сколько можно? С самоката нужно пересаживаться хотя бы на велосипед!

— Для велосипеда нужно иметь хотя бы две ноги, — неопределенно сказал Леннон, устремившись мутным взглядом поверх головы партнера.

— Пойми, от нас все ждут очередного прорыва! Давай напишем оперу.

— Чего? — промычал Леннон, хлопая ресницами.

— Ну, мюзикл, на худой конец! Что ты кипятишься? — потерял терпение Пол. — Я же не заставляю тебя играть Равеля!

— Спасибо, брат! Спасибо, что этого еврея ты оставил при себе!

— Заткнись! — почти ласково сказал Маккартни.

— Это ты заткнись, Пол! Ты заткнись! — заорал Леннон с неожиданной страстью. — Не Равель нужен, не Бах или другой гнойный пидор! Нужно наше время и наши проблемы! Несчастная душа человеческая, которую измудохали эти подонки, — политики и военные!

— Хорошо, хорошо, — пошел на попятный Пол, потому что больше всего в жизни опасался скандалов и драк. — Пропусти Равеля через электричество, и я соглашусь!

— Не буду я пропускать Равеля через электричество! — нахохлился Джон. — Я лучше городской фольклор пропущу через электричество!

— Городской фольклор!.. Ты и такие слова знаешь? Не ожидал!

Маккартни взял в руки четырехструнный «Хофнер» и начал настраивать его, чтобы успокоиться и прекратить ненужный разговор, который лично ему грозил только одним — ударом в челюсть.

Однако до бокса дело не дошло. Джон вдруг интимно положил свою голову на плечо партнеру и сладко прошептал:

— А скажи мне, Полли, только искренно! Сколько тактов из Стравинского или Равеля ты запомнил при первом прослушивании?

Маккартни хмыкнул и решил не врать.