БИМ

Рыжков Игорь

В галерее присутствовали самые разнообразные сорта растений, фруктов и овощей. Понемногу там было всего. Даже картофельных кустиков посажено десятка полтора.

Раньше в галерее были целые плантации, поскольку на станции жило порой до пятидесяти человек: ученые, инженеры, навигаторы, врачи, и прочая космическая публика, которой навалом на больших перевалочных станциях.

Кормить эту «ораву» было чем-то нужно, а синтезированную пищу, которую можно было употреблять без риска загреметь к врачу, делать, еще не научились.

Искусственный

белок, похожий на человеческий и способы его синтезирования появились лет семь назад, и на «Каракатице» было такое устройство, но, ни Иван, ни Николай не любили синтетической пищи.

Возможно, это было лишь подсознательным отвращением к «искусственному», которое по своей природе изначально должно быть естественным.

Как бы там ни было, в галерее на гидропонике росли в большом ассортименте фрукты и овощи, которые немногочисленный экипаж поглощал с преогромным удовольствием.

# # #

Галерея вращалась по-королевски, медленно и достойно. На гранях толстого бронестекла вспыхивали маленькие радуги. По округлым бокам связок–коридоров пробегали веселые солнечные зайчики.

На неподвижной центральной части-спице было укреплено все стационарное оборудование.

Оно позволяло видеть и оценивать мир за бортом: радио и телескопы, антенны, которые прослушивали и прощупывали космос, анализаторы всех на свете видов излучений, системы связи и жизнеобеспечения, округлые баллоны с топливом и раскислителем для небольших, но мощных двигателей ориентации.

Издалека «орбиталка» походила на маршальский жезл, опутанный самыми разнообразными подтверждениями доблести и власти.

Вот золотая цепь – сцепленные друг с другом тарелки дальнобойной связи, обвивающая как змея большой коридор.

Вот сияющая голубым орденская лента – огромной длины солнечная батарея, утыканная бесконечным числом кремниевых пластиночек.

Станцию нашпиговали огромным количеством оборудования позволяющим смотреть на звезды, столь нужные астрономам.

Моря, без которых не могли жить рыбаки и океанологи. Облака, циклоны и антициклоны, к которым были неравнодушны блюстители погодного порядка Земли – метеослужбы.

«Каракатица», как в неофициальном общении называли эту станцию, на самом деле была нужна очень многим.

Если бы она, наконец, рухнула с орбиты и сгорела в атмосфере, то вряд ли бы на Земле и в обжитом космосе прекратилась жизнь.

Но выражение печали на лицах этих многих могло бы стать доказательством того, что ее все-таки любили, любят и, наверное, будут любить до тех пор, пока Земля не примет решение об окончательном ее демонтаже.

Николай закончил колдовать над компьютером, и сейчас задумчиво качался в кресле, отталкиваясь от рычага регулирующего тягу маршевого двигателя правой ногой.

Небольшая морщинка прорезала

лоб.

Он думал о чем-то очень важном.

Возможно о своей работе в институте интеллектроники, возможно о конфликте с большим начальством, возможно об Ольге, девушке которую он любил нежно и трепетно, которая так долго его ждала, и никак не могла дождаться.

Николай стряхнул с себя оцепенение. Развел руки в стороны, сделал глубокий вдох, затем, упершись в подлокотники кресла, с треском отклеился от ворсистой подложки и поднялся к цепочке скоб на потолке.

Ухватившись за одну из них рукой, он легко толкнулся и плавно полетел по коридору. Наконец проголодался и он и несколько печеных картофелин из космического садика очень были бы кстати.

# # #

Он оставил Бима включенным. Выключать на длительное время его было нельзя, поскольку все системы станции подчинялись его электронным мозгам и аварийные вычислительные модули не могли достаточно долго справляться со всем объемом расчетов, а их было много.

Управлять такой громадиной на орбите, да еще и с филигранно точностью было на самом деле непросто.

Бим остался в гордом одиночестве и похоже был озадачен тем что напихал в его железную черепную коробку Николай. Он натужно хрипел, помаргивал лампочками, кружил взглядом своих камер по рубке.

Если бы кому ни-будь пришлось сравнивать его с человеком, то можно было бы сказать, что вид у него был совершенно обалдевший.

Николай со всей своей энергией и несомненной гениальностью добавил в его шкалу ценностей совершенно новые приоритеты, и его натужное хрипение вполне можно было принять за эмоции.

Бим пока не мог понять значения этого слова, но кряхтел весьма натурально.

В его электронных мозгах начинали бродить неясные и совершенно чуждые ассоциации и предположения.

Определения вдруг выдергивались из старых архивов и отвергнутые возвращались на свои места.

Он размышлял.

Наверное, так можно было определить его текущее состояние.

Бортовые компьютеры вообще не могли размышлять, это прерогатива только человеческого мозга. Познание великих и не очень великих истин. Их формулировка и вечный поиск счастья или хотя бы определения этого счастья.

Бим размышлял, и в его четком и отлаженном механизме все явственнее начинала проявляться неуверенность.

– Неуверенность… Как странно… Разве может быть в чем то не уверен электронный мозг. Есть четкие определения и по ним очень здорово рассчитывать вероятность того произойдет какое либо событие или нет. Но вот неуверенность. Странное и не совсем понятное чувство.

– Кто сказал чувство? – Бим, «вздрогнул».

– Чувство? – Он пробовал его на «язык» это слово

– Чув-ст-во – Растягивал его и как будто бы смаковал.