Биохакер
Шрифт:
– Неважно, как ты это делаешь, – улыбнулся Андрей и закашлялся.
Из его рта вылетели алые брызги, замарав и без того грязный халат. Заметив взгляд Дмитрия, он снова улыбнулся и кивнул.
– Да. Я тогда не вколол себе генбот, потому что так и не заразился, – сто раз проверял кровь, омний ни следа. Зато ввел их себе сейчас. Я помню – третий день.
Румянец на его щеках не был отражением огня, терзавшего город. Он сгорал от собственного внутреннего жара. Омниевая лихорадка, второй день – холодно и отстраненно отметил Дмитрий, навидавшийся этих симптомов. Блеск в глазах, пятна на щеках, убыстренная речь, затрудненное дыхание. Все
– Третий день, я помню. Когда я буду умирать, вколю себе вирус. Может, и мне повезет?
Дмитрий мог бы напомнить, что его случай – единичный, что все остальные, получившие генботовую вакцину на третий день болезни, умерли. Но он не стал напоминать. К чему? К чему говорить, что никого Андрей, скорей всего, не спасет, что лучше бы он шел домой и провел последние дни с Ленкой и со своей ненаглядной Машкой? Каждый сам делает свой выбор. Дмитрий развернулся и зашагал прочь из лаборатории, навстречу усиливающемуся набату.
У чая был вкус и запах малины. Горячий отвар обжег язык – мультиварка постаралась на славу. Тезей отставил чашку, положил руки ладонями вверх на стол и глухо сказал:
– Кажется, я начинаю понимать.
Он действительно начинал понимать, хотя, конечно, требовалось еще связать в одну логическую цепочку шатающихся по городу омниевых умертвий, Машку, Андрея и ту ямку в песочнице – но в голове уже что-то мелькнуло, словно белый корень на дне раскопа.
Подняв глаза, Тезей посмотрел на Машку. Девочка стояла у дверей кухни, лицом к ним и спиной к коридору, как будто защищая от них то, что лежало сейчас в спальне и притворялось ее матерью.
– Маша, нам очень надо поговорить с твоим папой.
Шмыгнув носом, Машка угрюмо спросила:
– Зачем?
– Нам надо узнать, как он всех… лечит и держит. Понимаешь? Чтобы мы тоже смогли лечить и держать.
Девочка встрепенулась:
– Вы поможете ему? Чтобы ему было легче?
– Одному всегда нелегко, – некстати встрял Хантер.
– Мы поможем, – не обращая на него внимания, кивнул Тезей. – Мы будем держать вместе с ним, если потребуется. Нам только надо знать, как.
Машка несколько секунд смотрела на него недоверчиво – а потом, наверное, все же поверила, потому что широко и светло улыбнулась и, хлопнув в ладоши, умчалась в прихожую. Как выяснилось, за лопаткой.
Глава 6
Муравьиный лев
Сперва Тезей не понимал, куда они идут, потому что шли кругами. Ночь все не кончалась, хотя летние ночи коротки и давно бы пора забрезжить утру. Шли через какие-то дворы с покосившимися детскими качелями, через парк, потом опять к реке – завоняло дрожжами, за рекой что-то глухо и безнадежно взвыло. Может, химера в лесу исполняла любовную песню или, напротив, это был последний крик завязшего в реке и гибнущего чудовища. Зачернели впереди кусты шиповника – чашечки цветов были еще закрыты, но запах оставался и тонкой кисеей висел в воздухе.
Защелкала в кустах птица. В пяти шагах впереди мелькала белая пижамка, а вокруг клубилась все та же тьма. Луна уже давно скрылась за тучами, и звезд на небе не было видно. Они вновь повернули и пошли, закоулками и зигзагами, сквозь аллеи, засыпанные мусором площади и ряды одинаковых кирпичных домов. Тезей
– Хантер, – шепнул биолог.
Говорить громко он не мог, да и ночная тишина, жадно давясь, глотала звуки.
– Почему Вечерский назвал вас Сизифом?
За плечом хмыкнули.
– Спроси у него самого.
– Он ничего не делает просто так, – бормотал Тезей, щурясь и вглядываясь в забелевшие впереди постройки. – Никогда. У всех его поступков и слов есть значение. Значит, и это имя он дал вам не просто так. Что вы сделали, чтобы заслужить его?
– А ты? – резко отозвался охотник. – Ты что сделал? Убил Минотавра?
Тезей пожал плечами, не зная, виден ли в темноте его жест.
– Да. Я убил. Только это не помогло. Люди смертны, а Минотавр нет.
«Минотавр бессмертен, – мог бы добавить он, – потому что бессмертны боги и чудовища, а он и то, и другое. И мы движемся прямиком ему в пасть».
Но не сказал.
…Тогда, четыре с половиной года назад, осталась за спиной проходная института, откуда давно сбежали охранники. Стеклянная дверь глухо звякнула, закрываясь. Мобберы, громившие соседние здания, скрылись за углом, но Дмитрию было все равно. Отчего-то он знал, что его не тронут. Холодный воздух обжег грудь и горло – он был в одной рубашке, пальто оставил в лаборатории. Он не помнил, когда в последний раз выходил на улицу. Кажется, тогда, когда Вечерский водил его к омниевому котлу. Память вообще мешалась, путалась, и только набат в голове все нарастал. Дмитрий усмехнулся – по крайней мере, с направлением он уж точно не ошибется.
Он шагал по опустевшим улицам с заброшенной техникой, мимо обожженных домов, мимо шарахающихся редких прохожих, закутанных в тряпье, как будто шел четвертый или пятый год всемирной войны. Прошел сквозь длинную очередь за хлебом, и люди отшатнулись – словно набат, гремевший у него в голове, вырвался наружу и напугал их. Вверху кружились вороны. Пахло гарью и порохом. Снег слежался желтыми грязными полосами. Осколки кирпича и стекла усыпали проезжую часть, где торчал блокпост из двух броневиков. Дальше уже была только общага и спуск к реке. Дорогу перегораживали рогатки и бетонные плиты. У блокпоста стоял офицер в пятнистой форме и курил, прикрывая сигарету от ветра. Рядом застыли два андроида.
Дмитрий шел прямо на них, и андроиды расступились. Офицер, выронив сигарету, бросился наперерез, но что-то вдруг запульсировало, загрохотало, – наверное, началась новая атака. Небо над головой прочертили огненные полосы, взорвавшиеся за рекой венчиками невиданных цветов. Бледное лицо офицера перекосилось. Махнув рукой, он побежал к броневику. Андроиды проводили его равнодушными взглядами и цепко уставились в спину Дмитрию, но остановить его не попытались. Они что-то чувствовали. Все, зараженные генботом, должны были чувствовать, как он идет, неумолимо приближаясь к той границе, которой люди отделили себя от зверей, идет, с каждым шагом теряя разум в неумолчном реве, визге и звоне и забывая все, забывая…