Бирон
Шрифт:
Эти минуты были настоящей пыткой для Анны. Никогда, кажется, ненависть к верховникам не достигала такого напряжения. Ей хотелось сорвать с себя эту ленту и бросить орденские знаки в ненавистное лицо князя Дмитрия. Но она принудила себя улыбнуться и милостиво протянула руку. Головкин и Голицын почтительно поцеловали руку. Но когда они стали на свои места и наступила минута принесения поздравлений присутствовавшими, Анной вдруг овладело непобедимое желание показать этим верховникам, что она не совсем их раба, и, не давая себе времени одуматься, она вдруг громко, слегка дрожащим от волнения голосом
— Семен Андреевич, граф Федор Андреевич!
Салтыков и Матвеев выступили вперед и, отсалютовав шпагами, неподвижно остановились у ступеней трона.
Верховники переглянулись. Фельдмаршал Василий Владимирович сделал шаг вперед, словно хотел что-то сказать, но не успел.
В глубокой тишине пронесся нервный, странно звенящий, словно вызывающий голос императрицы:
— В изъявление моего благоволения к славной и верной гвардии моей объявляю себя полковником Преображенского полка и капитаном кавалергардов.
Горящими глазами взглянула она на растерянные лица верховников…
Несколько минут длилось молчание, и вдруг загремели восторженные крики преображенцев и кавалергардов:
— Да здравствует императрица Анна Иоанновна!
В воздухе засверкали обнаженные шпаги. Долго не умолкали восторженные крики.
Василий Владимирович сильно побледнел и схватил руку Михаила Михайловича.
— Я велю им положить оружие, — прошептал он, задыхаясь. — Я выгоню их отсюда и через час буду судить их военным судом!
— Опомнись, Василий Владимирович, — сказал Михаил Михайлович, удерживая его за руку. — Ведь они только отвечали императрице. Они не могли ответить иначе…
— Да, ты прав, — тяжело дыша, ответил старый фельдмаршал. — Тогда…
— Тсс!.. — прервал его Михаил Михайлович. — Мы обсудим это потом.
Граф Матвеев, обратись к императрице, громко крикнул:
— Дозволь, всемилостивейшая государыня, тотчас объявить сию великую радость товарищам, что стоят у дворца.
— Иди, — сказала императрица.
Матвеев бросился вон. Через несколько минут послышались под окнами дворца восторженные крики солдат.
— Но это форменный акт самодержавия, — сказал Вестфален, обращаясь к графу Вратиславу.
— И слава Богу, — ответил цесарский посол.
XV
Больше всех был возмущен самовластным поступком Анны фельдмаршал Василий Владимирович.
На вечернем заседании члены совета обсуждали поступок императрицы.
Фельдмаршал Долгорукий был подполковником Преображенского полка и, согласно кондициям, был подчинен только Верховному совету. Теперь же, с провозглашением императрицей себя полковником Преображенского полка, получалась путаница. С одной стороны — полк, как и вся гвардия, находился в полном подчинении совету, с другой, по примеру прошлых царствований, во главе полка был венценосный полковник, которому полк обязан безусловным повиновением, к чему уже привыкли гвардейцы за прошлые царствования. Таким образом, императрица как будто вырывала из рук Верховного совета власть над первым полком в империи и привилегированной ротой кавалергардов.
Спокойнее всех отнесся к этому фельдмаршал Михаил Михайлович.
— Ну что ж? — сказал он. — Пусть она будет полковником Преображенского
Всем было еще памятно это недавнее время, о котором говорил фельдмаршал. Когда Меншиков возвел на престол Екатерину при помощи гвардии, то и он, и новая императрица с тревогой ждали, что скажет армия, то есть что скажет Михаил Михайлович, любимец всей армии. Вечной угрозой для Петербурга была находившаяся под его начальством украинская армия, и в первые дни нового царствования боялись, что Голицын двинет армию на Петербург, чтобы провозгласить императором прямого внука Петра Великого, впоследствии Петра II.
Фельдмаршал напомнил это время в гордом сознании своего влияния и своей популярности в армии.
В настоящее время в Москве армия была сильнее гвардии. Туда стянули к предполагаемому бракосочетанию Петра II полки: первый и второй Московский, Капорский, Выборгский, Воронежский, Вятский, Сибирский, Бутырский… Все эти полки знали и любили Михаила Михайловича. Это была грозная сила.
— Ты прав, брат, — после глубокого раздумья сказал Дмитрий Михайлович. — Сила в твоих руках. Мы знаем это. Но все же надлежит указать императрице, что мы все видим. Не годится нам закрывать глаза. Я предлагаю, — продолжал он, помолчав, — апробировать поступок императрицы и постановлением Верховного совета поднести ей патент на звание полковника Преображенского полка и капитана кавалергардов. Из сего императрица поймет, что без Верховного совета ее провозглашение недействительно… При этом ты, Василий Лукич, укажешь государыне противность ее поступка кондициям.
Предложение князя Дмитрия Михайловича было действительно почетным выходом из положения, и все сразу присоединились к нему.
— Хорошо, — произнес Василий Лукич. — Я передам императрице патент и скажу, что надо.
— Василий Лукич, — обратился Дмитрий Михайлович к Степанову. — Заготовь-ка патент.
Степанов поклонился и, взяв лист бумаги с титлом Верховного тайного совета, начал писать. Через несколько минут он уже представил членам совета к подписи патент. Это был самый обыкновенный патент на производство, только слово «пожаловать» было заменено «поднести».
Один за другим члены совета подписали патент, и он был вручен Василию Лукичу для подписания императрице. Кроме того, было решено поспешить с присягой и обнародованием кондиций и проекта князя Дмитрия Михайловича. Затем верховники приступили к рассмотрению подробностей въезда.
День был необычайно светлый и ясный. Траурное убранство домов было заменено праздничным. Всюду развевались флаги, балконы были убраны цветными коврами. По всему намеченному пути следования императрицы улицы были усыпаны песком и против каждого дома воткнуты елки. При въезде в Земляной город и Китай-город были воздвигнуты убранные гирляндами искусственных цветов и разноцветными материями триумфальные арки, увенчанные вензелями, коронами и двуглавыми орлами.