Бирон
Шрифт:
В своей семье она чувствовала себя чужой. Отец и старший брат видели в ней всегда только возможность своего возвышения, другой брат — легкомысленный юноша, остальные — дети. Плачущая мать, но плачущая не за нее, а за погибшие надежды мужа и старшего сына. Ее никто не принимает теперь в расчет! Она одинока! Единственный человек, действительно любящий ее, — это маленькая Наташа Шереметева, невеста ее распутного брата, тоже жертва тщеславия своего старшего брата Петра, теперь отшатнувшегося от Долгоруких. Но эта почти девочка, согласившаяся отдать в угоду брату свою руку фавориту императора, без любви, из одной покорности, вдруг в минуты падения
Екатерина нежно обняла Наташу.
— Мне страшно, — прерывающимся голосом говорила Наташа. — От нее наша погибель. Как она взглянула на нас! Какой престрашный взор!.. Ты разве не заметила, как она взглянула на нас? Какое отвратное лицо! И какая она большая, большая!.. Ты не видела? Огромная, выше всех, она, кажется, заслонила собою солнце!..
— Наташа, Наташа, успокойся, — говорила Екатерина.
Но Наташа, как в бреду, продолжала:
— Нет, Катя, она всех заслонила собой. Она делалась все выше и выше, огромнее и страшнее… Я думала, что она не войдет в двери собора… Страшные глаза… Ужасное лицо… Она погубит всех.
— Наташа, успокойся, — в тревоге повторила Екатерина. — Она ростом не выше меня, ничего в ней нет страшного…
— Нет, нет, — в паническом ужасе твердила Наташа. — Кавалеры едва до ее плеча… Огромная голова… Страшная… я ночь не буду спать…
И Наташа истерически зарыдала.
XVI
Все кабачки, все трактиры и гостиницы Москвы были открыты. На улицах, переполненных народом, горели плошки, костры, смоляные бочки. Весь Кремль был роскошно иллюминован. На некоторых домах горели вензеля императрицы. Окна были ярко освещены. Перед кремлевским дворцом теснился народ с криками в честь императрицы.
Траур был снят на три дня. После тишины и строгих мер, принятых верховниками со дня смерти императора, настали дни полной распущенности.
Утомительный прием во дворце был кончен. Дворец пустел.
Восторженные крики толпы перед дворцом возбуждали в душе Анны и надежды, и мечты, и глубокую тоску. Минут ее торжества не видел самый близкий ей человек, разделявший в продолжение семи лет ее «мизерное» положение. Он теперь там, в далекой Митаве, тоскует, томится неизвестностью, навсегда разлученный с нею. С каким бы наслаждением она увидела теперь рядом с собой его преданное лицо, как бы прижала к сердцу маленького Карлушу, какими нежными именами называла бы она его. Последняя из ее подданных, в нищете и уваженье, может обнять мужа и ласкать своего сына! А она, императрица всероссийская, Божья помазанница, кому завидуют и кого считают чуть не всемогущей, лишена этой единой, действительной радости жизни! И вместо любимых лиц она видит перед собою насмешливое, изящное лицо Василия Лукича; вместо полной любви речи она слышит властные слова Дмитрия Голицына. Вместо маленькой свободы в маленьком Курляндском герцогстве она нашла великолепную тюрьму в обширнейшей в мире империи!
Она стонала от бешенства и злобы!
И опять этот ненавистный Василий Лукич поселился в том же дворце. И опять она слышит его почтительный и властный голос, докладывающий ей о делах, уже решенных без нее!..
Василий Лукич стоял перед ней в почтительной
«Не все ли равно, — с горечью думала Анна. Зачем это? Будет ли она возражать или согласится сразу — это не изменит дела, и результат останется один и тот же!»
— Я согласна, — устало произнесла она. — Я подпишу указ о присяге.
— А также манифест, указы в провинции и объявления иностранным резидентам, — сказал Василий Лукич, раскладывая на стол бумаги и подвигая императрице чернильницу.
Анна равнодушно и машинально подписала под указами: Анна, Анна, Анна.
— Все? — спросила она, сделав последнюю подпись.
— Да, с подписями все, — ответил Василий Лукич, бережно собирая указы. — Но имею еще доложить вашему величеству…
Анна подняла голову.
— Вы изволили провозгласить себя полковником Преображенского полка и капитаном кавалергардов, — продолжал Василий Лукич. — Верховный совет, рассмотрев вашу препозицию, изволил поручить мне предоставить вам патент на сии звания.
С этими словами он положил на стол грамоту совета.
Анна страшно побледнела.
— А разве я, Василь Лукич, — начала она срывающимся голосом, — не вольна была в том?
— Вы изволили позабыть кондиции, — сухо ответил Василий Лукич. — Кондиции, подписанные вашим величеством. Верховный тайный совет, — продолжал он, — мог бы усмотреть в оном поступке нарушение императорского слова; но затем, что в кондициях не упомянуто о самой священной личности императрицы, на сей раз совет признал за благо утвердить вашу единоличную волю. Только на сей раз, — с оттенком угрозы в голосе закончил он.
Анна порывисто встала с места и властным движением руки сбросила со стола на пол патент Верховного совета.
— Вы слышали, — звенящим голосом начала она, — как встретила гвардия мои слова! Мне не надо вашего патента! Что сделано, то сделано! Я все же императрица всероссийская, Божею милостью!
— Оставьте, ваше величество, имя Божие, — саркастически улыбаясь, произнес Василий Лукич. — Вы избраны Верховным советом. Генералитет, Синод и шляхетство вняли голосу Верховного совета… Не забудьте, ваше величество, — резко продолжал он, — что еще жив кильский ребенок.
— Голштинский чертушка! — вырвалось у Анны.
— Именно, — подтвердил Василий Лукич. — Но это все равно, как будет угодно вашему величеству называть этого законного наследника великого Петра. Здравствует дочь императора, имеющая права на престол своего отца… А вы, ваше величество, еще не коронованы. Вам даже еще не присягали, ваше величество, — закончил он.
Он стоял в той же почтительной позе, слегка склонив голову.
Императрица, возмущенная и ошеломленная, неподвижно смотрела на него расширенными глазами. Если бы взгляд мог убивать, то Василий Лукич уже был бы мертв; столько ненависти было в глазах императрицы!
— Хорошо, ты больше не нужен мне, Василь Лукич, — тяжело дыша, сказала Анна.
Василий Лукич глубоко поклонился, поднял с пола патент, положил его на стол и вышел. Императрица заломила руки и с бессильными слезами гнева и отчаяния упала на диван. Ей казалось, что всю жизнь ей суждены одни только унижения.
О, лучше быть простой бюргершей в Митаве, но свободной и независимой в своем маленьком хозяйстве, в своей любви и привязанности, чем пленницей на троне, лишенной всего дорогого, куклой в руках чужих, честолюбивых людей!