Бирон
Шрифт:
— Хорошо, — сказал он, выслушав Головкина. — Я слаб и болен, но я постараюсь помочь тебе. Я ведь тоже член Верховного совета. Что бы они ни решили, а «сентенцию» они не посмеют привести в исполнение без согласия императрицы. Дмитрий Михайлович не захочет навлечь на себя нарекания. Я знаю его. Он ведь законник, — заметил с тонкой улыбкой Остерман. — Даже слишком законник, что иногда вредно… Завтра они не казнят твоего зятя, а мы подадим особое мнение. Твой зять не будет казнен! — уверенно закончил он.
Головкин уехал от него несколько успокоенный. Но лишь только он вышел, Остерман резкими звонками призвал слуг и приказал позвать Розенберга.
Он предупреждал о надвигающейся опасности и советовал Салтыкову немедленно в ночь сменить все караулы, заменив их безусловно преданными людьми, а наутро занять весь дворец военными нарядами в боевом снаряжении. Собрать всех своих приверженцев и вручить Анне челобитную о восстановлении самодержавия. Об этом же он написал Анне, прося, по прибытии Салтыкова, объявить дворцовому караулу, что он сменяется по ее приказанию. Густаву он написал, чтобы он не пугался, если придут его арестовывать, и спокойно ждал бы дальнейших событий.
С этими записками Розенберг тотчас же разослал нарочных.
Теперь, когда Василий Лукич уже не жил во дворце, доставить записку императрице не представляло особых затруднений.
— Мне кажется, я умираю.
— Не позвать ли баронессу? — спросил Розенберг.
— Нет, не надо ее беспокоить, — ответил Остерман. — Мне надо отдохнуть.
XXVII
Когда Лопухина опомнилась и собрала свои мысли, она почувствовала, что Рейнгольд для нее бесконечно дорог. Она не хотела, не могла его лишиться. Что с ним сейчас? Быть может, он уже арестован и ему грозит плаха? А если нет, какие минуты проводит он сейчас один, униженный, оскорбленный! Своей измене она не придавала большого значения. Все приняло такой оборот только потому, что Рейнгольд убедился в ее измене при другом и был унижен им!
Она хорошо знала Рейнгольда. Если бы он узнал об ее измене стороной, он ничем не показал бы ей этого. Но тут…
Ее охватило безумное желание увидеть его. Она нередко бывала у него в квартире. С обычной решимостью она крикнула свою камеристку и приказала ей принести костюм, в котором она была на костюмированном балу во дворце после обручения покойного императора с княжной Екатериной Долгорукой. Это был костюм кавалергарда.
Она живо оделась в него, накинула на плечи меховой плащ, покрыла свои пышные волосы огромной гренадерской шапкой, прицепила портупею с маленьким палашом и обратилась в юного прапорщика. Камеристка лукаво усмехнулась. Она жила у Лопухиной давно и не то еще видывала…
Во главе значительного отряда князь Шастунов быстро приближался к дому Рейнгольда. «Не знаю, арестую ли я его, — думал Арсений Кириллович. — Во всяком случае, я не возьму от него шпаги, пока не убью его… или он меня…»
Он приказал поставить у всех выходов часовых и вошел в дом. Тяжелым молотком он ударил в медный щит. Дверь открылась, и на пороге показался Якуб. Увидя во дворе солдат, он сразу сообразил, что его господину грозит опасность. Он хотел захлопнуть дверь, но было поздно, Шастунов уже вошел.
— Граф дома? — спросил он.
— Не знаю, я сейчас справлюсь, — ответил, поворачиваясь, Якуб.
— Мы пойдем вместе, — сказал Шастунов, удерживая его за руку.
Но Якуб сильным движением вырвал руку и бросился наверх по лестнице. В два прыжка
Шастунов вошел в комнаты. Все слуги, очевидно, уже спали.
Он прошел одну, другую комнату, направляясь на свет, выходивший из щели неплотно притворенной двери.
— Якуб, это ты? — послышался знакомый голос.
— Нет, это я, — с холодным бешенством ответил Шастунов, широко распахивая дверь.
Рейнгольд вскочил и глядел на него с удивлением и ужасом.
— Вы? — пролепетал он. — Что надо вам?
— По постановлению Верховного тайного совета вы арестованы, — медленно ответил Шастунов, наслаждаясь растерянным видом врага.
Смертельная бледность покрыла лицо Рейнгольда. Он бросил взгляд на окно.
— Не рискуйте напрасно, — насмешливо произнес Арсений Кириллович. — Внизу солдаты. Верховному совету все известно. Вас завтра же будут судить. Приговор известен заранее. Но я хочу, — продолжал Шастунов, приближаясь к Рейнгольду и с ненавистью глядя на него, — хочу оказать вам милость. Я избавлю вас от руки палача. Берите вашу шпагу и защищайтесь. Иначе я просто убью вас!
С этими словами князь обнажил шпагу.
Слабый свет двух свечей освещал просторную комнату. Сальные свечи горели неровным светом, и то увеличивались, то уменьшались тени противников на белой стене.
Рейнгольду не было выхода. Если он откажется драться, Шастунов просто убьет его. Он видел это по неумолимому, жестокому выражению глаз молодого князя. Конечно, Рейнгольд предпочел бы быть арестованным. Мало ли что может случиться? Здесь же, он чувствовал, смерть к нему ближе.
— Ну что ж, я жду, — нетерпеливо произнес князь, играя шпагой.
— Я готов, — с внезапной решимостью проговорил Рейнгольд, беря со стола брошенную на него шпагу.
Рейнгольд был выше ростом, сильнее, опытнее Шастунова. Борьба на шпагах, на палашах была хорошо знакома ему еще с тех времен, когда он состоял при герцоге Фердинанде и вступал в единоборство с лучшими рыцарями…
Легко и свободно он перекрестил воздух шпагой и стал в позицию. По тому бешенству, с каким нападал на него князь, он решил, что князь скоро утомится, и с рассчитанным хладнокровием отражал его удары. Он был почти уверен в своей победе над этим пылким мальчиком… Но скоро его уверенность начала сменяться ужасом. Недаром Шастунов брал уроки у знатнейшего в Париже maitre d'armes [48] итальянца Бенотти, у которого занималась фехтованием вся придворная аристократия. Свет свечей отражался на кончике его шпаги, и эта светлая точка сливалась в глазах Рейнгольда в одну ослепительную молнию, по всем направлениям бороздившую воздух. Казалось, силы князя увеличивались с каждой секундой. Рейнгольд уже чувствовал усталость в руке и медленно отступал к стене. На его лбу выступил холодный пот, зеленые и красные круги вспыхивали и гасли перед его глазами. Он уже прижался спиной к стене. Он видел перед собою сверкающую молнию шпаги князя и его горящие ненавистью и торжеством глаза. Страшным ударом князь, как бритвой, разрезал его тяжелый атласный кафтан от самой шеи до пояса.
48
Учителя фехтования (фр.).