Бирон
Шрифт:
Голова Морица гордо откинулась назад, в глазах засветилось глубокое презрение к стоявшему перед ним худородному выскочке.
Меншиков побагровел от бешенства.
— Я… я не знаю… официального сына короля Августа Второго; я знаю только графа Морица Саксонского, вступать с которым в брак я вчера именем императрицы запретил ее высочеству и светлости Анне Ивановне, — хрипло произнес он. — Кха, кха! И понимаете… понимаете, вы никогда не получите руки ее высочества!
Мориц презрительно
— Вы, по-видимому, любезнейший, полагали удивить, поразить меня этим сообщением? Но вы жестоко ошиблись: я сам раздумал брать себе в супруги особу, забавляющуюся во вдовстве с полутайными, полуявными фаворитами. И если я вчера не бросил этого в лицо «русской царевне», то единственно потому, что воспитал в себе рыцарский взгляд на женщину, тот взгляд, о котором вы, конечно, вследствие вашего низкого происхождения не имеете и представления. А вот за те фразы, которые вы изволили произнести о моем царственном, — Мориц ударил себя в грудь, — происхождении, я от вас потребую сатисфакции.
— Что?! — вскочил Меншиков. — Вы мне грозите? — Он распахнул окно, ведущее во двор. — Вы видите этих солдат, мой конвой, отряды войск?
— Вижу.
— Так я… так я сию же минуту велю схватить вас, как дерзкого безумца-авантюриста! — крикнул светлейший.
Мориц огляделся.
Они были одни.
Он высоко взмахнул правой рукой и ударил Меншикова в лицо.
— Вот как принц крови отвечает на дерзости таких хамов-выскочек, как ты! — крикнул он.
Меншиков пошатнулся и совсем растерялся.
Прежде чем он опомнился, Мориц уже вышел и в дверях бросил ему:
— А секундантов своих я вам пришлю!
Нетрудно вообразить, что происходило со «светлейшим». Когда к нему по его зову явились маршал и канцлер Кейзерлинг, он в припадке неукротимого бешенства перешел все границы благопристойности.
Он брызгал слюной и, ударяя себя по Андреевской ленте, кричал, как одержимый:
— Не допущу! К черту этого Морица! Я вас заставлю отменить выборы! Я… я вас в Сибирь сошлю!
— Ваша светлость! — удерживала Меншикова его свита.
Но он, ругаясь скверными словами, входил все в большее и большее возбуждение.
— Я введу в Митаву двадцать тысяч войск! Я… я разрушу весь этот проклятый город!
Под вечер от Морица был прислан торжественный вызов на дуэль.
Разъяренный Меншиков вместо ответа послал отряд схватить этого «авантюриста». Но это безумное в чисто политическом отношении приказание не увенчалось успехом. Мориц скрылся.
Так окончился один из главных актов митавской трагедии, в которой несчастная Анна Иоанновна сыграла роль жертвы вечерней.
Началась долгая политическая митавская «заваруха».
VII
Перед
Прошло несколько недель после тех событий, которые шквалом налетели на Митаву.
Тоска, уныние царили в герцогском замке. Анна Иоанновна, потрясенная неудачным романом с принцем Морицем, впала в состояние глубокой апатии. Целыми днями она бродила, как тень, по унылым комнатам своей раззолоченной «темницы», а то просто переворачивалась с боку на бок на софе.
Злоба, глухое раздражение овладевали герцогиней все с большей силой. И, точно нарочно, словно издеваясь над ней, перед глазами вставали картины веселой, блестящей придворной петербургской жизни.
Ах, этот блеск, эти величественные дворцовые залы, наполненные толпой раболепных, угодливых придворных, жадно ловящих мимолетно-небрежный взгляд повелителей! Как манил он к себе, как страстно хотелось бы изведать упоение властью!
Анна Иоанновна была теперь уже не прежней молодой царевной, глупенькой, чуть-чуть забитой, растерянной. Это была уже достаточно пожилая женщина, в самом опасном критическом возрасте: ей шел тридцать восьмой год.
Безвозвратно схоронив лучшие годы в митавском заточении, претерпев массу уколов самолюбию, изведав, правда, кое-какую любовь, любовь «тайную», иной раз вовсе не до влечению сердца, Анна Иоанновна неудержимо рвалась к другой жизни, более яркой, лучезарной.
И в это-то вот время то, что составляло отличительную черточку ее характера — суеверие, достигло наивысшего напряжения.
Случайно горящие три свечи приводили ее в ужас.
— Вон одну! Вон! — кричала герцогиня на своих придворных.
Если же к этому злосчастному предзнаменованию примешивалось еще заунывное вытье ветра в старых печах Кетлеровского замка, несчастная Анна Иоанновна совсем падала духом, тряслась, бледнела.
«Смерть… Неужели я должна умереть, когда меня так тянет к иной, блистательной жизни?» — мелькала у нее страшная мысль.
Она глубокой ночью подымала трезвон, призывала к себе то одну, то другую гофмейстерину, приказывала зажечь все канделябры и рассказывать ей какие-нибудь «сказания», но только не мрачного характера.
Так проходила ночь, за которой следовал тоскливо-унылый день.
«Своего» Петра Михайловича герцогиня почти не видела: Бестужев, «влопавшийся в зело опасную для него переделку по курляндско-морицевской заварухе», отчитывался и отписывался вовсю… Призрак грозной опалы стоял перед ним неотступно. Курьеры мчались из Митавы в Петербург и обратно.
В Петербурге происходили «по сей оказии курляндской» заседания Верховного тайного совета, в которых принимала участие сама императрица Екатерина Первая.