Бирон
Шрифт:
Вбежала служанка, Меншиков совсем растерялся.
Но мало-помалу Анна Иоанновна стала приходить в себя. Слезы облегчили ее вконец измученную грудь.
— Ваше высочество, — произнес светлейший, — не чаял я, что вы все это столь близко принимаете к сердцу. На меня вы не должны гневаться: я являюсь лишь исполнителем воли ее величества.
Анна Иоанновна, иронически усмехнувшись, возразила:
— Такая скромность не идет к лицу вам, князь Александр Данилович! Если прежде вы действительно являлись только исполнителем державной воли, то теперь представляете собою полновластного хозяина
Анна Иоанновна встала и царственно-горделиво выпрямилась всей своей пышной фигурой перед «подлым рабом».
Меншиков по свойству своей «подлой» натуры невольно пригнулся перед этой величественной осанкой. Но и, пригибаясь, он не удержался, чтобы не умалить захудалой царевны следующими словами:
— В вашем высочестве произошла изрядная перемена после того, как вы изволили быть на коронации в Москве в сопровождении обер-камер-юнкера Бирона. Довольны ли вы им, ваше высочество? Он, кажется, имеет большую осведомленность в лошадях.
— Да, да, каждый должен быть чем-нибудь, Александр Данилович: кто — пирожником, кто — лошадником, — усмехнулась герцогиня.
Меншиков побагровел. Однако поборол свой гнев и произнес:
— Так вот-с резоны, по коим ее величество не может согласиться на вашу слезную просьбу: первое — что избрание Морица герцогом Курляндским вредило бы интересам российским и польским, а второе — что вступать вам с ним в супружество неприлично, так как он рожден от метрессы, а не от законной жены. От такого брака произошло бы великое бесчестие и ее величеству, и вашему высочеству, и всему государству. Я удивляюсь, как Петр Михайлович Бестужев не предупредил вас об этом. Вообще многое мне является странным в поведении господина резидента. Как мог он, имея указ ее величества и ведая сего дела важность, допустить избрание Морица сеймом? По-видимому, он чинил факции, и об этом я имею особенный указ.
Анна Иоанновна вспомнила, что наступил момент начать «заступу» за своего старого, верного друга, и в бурных, горячих словах стала обелять Петра Михайловича, принимая ответственность за все совершившееся только на себя.
— Я покорно прошу ее величество и вас, ваша светлость, Бестужева ни до какого бедства не допустить и чтобы он был при мне по-прежнему, — закончила герцогиня.
Меншиков, поклонившись, сказал:
— Я обещаю это вам, ваше высочество, при непременном условии: вы должны постараться опровергнуть усердие Морица и вместо того учинить деяние, которое ее величеству будет благоугодно.
На секунду Анна Иоанновна задумалась. Глухая, тяжелая внутренняя борьба происходила в ней.
«Я, я сама, своими собственными руками должна рушить то, что так дорого и мило моему сердцу! Это ль не искус великий, не пытка? До чего они жестоки!» —
— А ежели я не соглашусь на это? — подняв голову, спросила она.
— Тогда Бестужев понесет суровое наказание за свою вину, а вам, ваше высочество, придется испытать на себе всю силу гнева и опалы государыни императрицы. Вам будут предстоять тяжелые дни, — спокойно ответил всесильный временщик.
— Но как же я могу помешать случившемуся? — воскликнула вконец измученная герцогиня Курляндская.
— Вы, ваше высочество, потрудитесь по приезде в Митаву призвать к себе канцлера Кейзерлинга {12} и приказать ему представить курляндским управителям и депутатам те резоны в опровержение избрания Морица, которые я имел честь только что сообщить вам. Тогда все дело окончится благополучно: вы заслужите особенное благоволение ее величества. Бестужев останется при вас…
— А герцогом Курляндским кто же будет?
— Или герцог Голштейнский, или я.
— Вы?! — вырвался у Анны Иоанновны возглас удивления.
— Да, я, ваше высочество.
Герцогиня провела рукой по лбу.
— А-а… теперь все понимаю… все, все!.. — вырвалось у нее, она круто повернулась и пошла к выходу из зала, но в дверях остановилась и глухо бросила светлейшему: — Хорошо!.. Я согласна. Я уезжаю в Митаву. Прощайте, Александр Данилович!
— А разве не до свидания, ваше высочество? Я тоже скоро прибуду в Митаву.
— Но ведь мы уже обо всем переговорили, — надменно произнесла Анна Иоанновна и скрылась за дверью.
V
«Вы меня обманули, Мориц…»
До Митавы оставалось всего версты три-четыре.
Темнее тучи возвращалась в свою резиденцию Анна Иоанновна после «постылого свидания» со светлейшим.
Легкая коляска, в которой она сидела со своей служанкой, быстро неслась по шоссе. Сумерки роскошного июньского вечера уже падали на поля, от которых несло чудесным запахом свежескошенной травы.
Вдруг позади коляски послышался топот бешено скачущей лошади.
— Кто это, ваша светлость? — испуганно воскликнула трусливая служанка.
Анна Иоанновна обернулась и стала пристально всматриваться.
— Не вижу… пыль идет столбом… Ах да, неужели?.. Нет, нет… ошибаюсь я!.. — В смущении и робости она откинулась на спинку коляски.
А топот становился все ближе, ближе… Уже доносился храп взмыленной лошади.
Всадник догнал коляску и, крикнув кучеру: «Стой!», склонился с седла к сиденью.
— Ваша светлость! Моя обожаемая невеста Анна! — послышался вздрагивающий красивый голос Морица.
Все задрожало в Анне Иоанновне — и руки, и ноги, и сердце. Кровь горячей струей забилась в жилах… И жутко, и до смерти сладостно сделалось ей.
— Я поджидал вас здесь, в лесу, Анна, — по-французски сказал граф Саксонский. — Я ведь узнал, куда вы поехали. Вы виделись с этим проклятым медведем Меншиковым. И знаете, что со мной произошло сейчас? Какие-то наемные убийцы стерегли меня. Они из засады стреляли в меня, — смотрите, я ранен в руку, Анна! Но что такое какая-то жалкая царапина в сравнении с моей к вам любовью!