Бирон
Шрифт:
Жуткое, гробовое молчание было ответом на это сообщение всесильного вельможи.
Алексей Долгорукий вернулся в спальню умирающего царя, взглянул на сына и испугался: в лице того не было ни кровинки; оно было что белая маска.
— Испугался, Ваня? — ласково шепнул князь Алексей Ивану, отводя его в самый дальний угол спальни.
— Я думаю, сомлеешь. Эдакая страсть! Черная оспа! — дрожащим голосом проронил тот.
— А ты не бойся, труса не празднуй, тогда зараза проклятая не пристанет. Давай-ка обсудим, что же теперь нам делать? А?.. Если умрет Петр, — а что он умрет,
— Не знаю, — тряхнул головой Иван.
— Кого бы ни посадили — крышка нам тогда, капут. Если не Сибирь, не ссылка, не опала, так в лучшем случае отстранят от дел, от власти, почета. А потому надо нам, не теряя времени, изготовить духовное завещание. Понял?
— Да какое же духовное завещание составить можно? — изумленно спросил князь Иван. — Разве он может подписать что-либо, когда лежит без сознания?
— Эх, видно, только на вино да на баб силен ты, а насчет смекалки — дурак дураком! — укоризненно произнес князь Алексей. — Знаешь ли ты, кто должна быть императрицей? Наша Екатерина! Вот тебе записка… Поезжай немедля за указанным тут человеком и привози его сюда. Сам можешь не входить сюда, потому — не ровен час — взаправду заразиться можешь… Я встречу его… Ступай!
Иван поспешно покинул спальню императора.
Долгорукий-отец подошел к доктору, рассматривавшему багрово-черные пятна на лице юного страдальца, и спросил:
— Итак, никакой надежды?
— Никакой.
— Когда он может скончаться?
— Он может протянуть еще два-три дня. Вы, ваше сиятельство, — сухо спросил доктор, — останетесь здесь?
— Да, да… Моя священная обязанность не покидать покоев опасно больного императора, — торжественно произнес временщик.
— Хорошо!.. Я сейчас должен ехать, чтобы в моем присутствии изготовили лекарство для его величества. Это лекарство — последнее средство, на которое я возлагаю крошечную надежду. Я вернусь часа через два, а вы тем временем следите, чтобы лед не спадал с головы больного.
— Хорошо, хорошо, дорогой доктор! — более чем любезно и ласково произнес лукавый Алексей Долгорукий.
Доктор удалился.
Князь Долгорукий подошел к венценосному страдальцу. Тот хрипло дышал, поводя широко раскрытыми глазами, в которых светилось бредовое безумие, и лепетал:
— Пустите меня, крамольники! Кто смеет держать за грудь самого цезаря?! Я — бог! Я вас всех велю казнить! Зачем вы льете смолу мне на голову?.. А-ах!..
Лицо Долгорукого было бесстрастно. Ни один луч сострадания к умирающему царю не светился в его глазах.
— Велишь казнить? — произнес он. — Опоздал, мальчуган: смотри, вместо короны на твоей голове торчит смешной колпак… Не забывай, что ты не властен убить смерть… И она идет к тебе верными шагами… Прощай, Петр Алексеевич! Если ты нам не сделал ничего худого, так это только потому, что не успел. А явись бы кто-нибудь посильнее меня — и ты без жалости вышвырнул бы меня и все мое семейство.
Он был наедине с царем. Никто из оставшихся придворных не решался войти в спальню.
Тогда, воровским взглядом оглянувшись по сторонам, Алексей Долгорукий стал снимать
— Оставьте! Оставьте! Ой, что вы делаете? Зачем вы рубите мне руку? — закричал в бреду Петр.
Палец, на котором был надет перстень, распух так, что князю Долгорукому стоило огромных усилий стащить кольцо.
Вдруг в дверь спальни раздался стук. «Друг» царя, могущественный временщик вздрогнул, отскочил от кровати Петра Алексеевича, подошел к двери и, раскрыв ее, впустил маленького человека с лицом старой обезьяны.
— Скорей, скорей, Лукич, за работу!.. — шепнул князь. — Принес? Все?..
— Все, ваше сиятельство, — тихо проговорил человечек.
— Ну, так вот, иди сюда, за мной, в эту дверь! — Долгорукий провел обезьянообразное существо в маленькую комнату, примыкающую к спальне императора, и спросил: — Понял, что надо?
— Написано ясно!.. — ухмыльнулся полугном.
— Бумага подходящая?
— Осмелюсь доложить, что ничего более чудесного для тестамента и придумать невозможно. {21} Извольте поглядеть!
— А воск захватил?
— Хе-хе-хе! — отвратительно рассмеялся тайный слуга русского царедворца. — Ах, ваше сиятельство, неужто Прокофий Лукич может что-либо упустить из виду?
— Ну, так вот, ставь скорее сюда восковую печать!..
«Мастер» принялся за работу. Он растопил воск о масляный фонарь, после чего спросил:
— А чем же припечатаем?
— На, держи, вот этим! — и Долгорукий подал клеврету-мастеру перстень несчастного императора. — Прикладывай, скорей, скорей! Каждая секунда дорога…
— Чудесно! Ах, хорошо! — захлебывался беззвучным смехом подделыватель.
— Ну, а текст-то правильно составишь? Не проврешься?
— Помилуйте!..
— Помни: «Поелику чувствуя себя хворым, недужным и случай — оборони, спаси и сохрани, Господи, от сей напасти! — прекращения дней живота моего, то я, император всея Руси, Петр Второй, назначаю преемницей царского престола Российского любезную нареченную мою невесту княжну Екатерину Долгорукую…»
Шум, послышавшийся из спальни Петра Алексеевича, прервал работу по составлению подложного царского тестамента.
Алексей Долгорукий побледнел и, шепнув «мастеру»: «Работай!» — бросился в опочивальню императора.
Тот стоял в рубашке посредине спальни и кричал:
— На колени, злодеи! Император-цезарь приказывает вам повиноваться его воле!..
А страшные печати зловещей «черной смерти» все победнее и победнее разгорались на лице венценосного страдальца.
V
«Действуйте, Остерман!»
Остерман был «болен».
Этот поразительно ловкий, блестящий дипломат всегда ухитрялся заболеть «вовремя». Благодаря этому ему удавалось при непрерывной «игре» всевозможных партий, какая велась вокруг трона, всегда сохранять строжайший нейтралитет. Пуская в ход на деле все тайные пружины своего дипломатического таланта, он по праву был безупречен в глазах той или иной политической партии. Никто из верховодителей ее не мог прямо заподозрить Остермана в измене.