Бирон

Зарин-Несвицкий Федор Ефимович

Окончил митрополит и, высоко подняв крест, осенил им императрицу, а потом протянул ей его для целования.

Анна Иоанновна перекрестилась широким крестом и, целуя крест, тихо спросила митрополита:

— Меня, владыко, благословляешь на царство?

— Тебя, пресветлая государыня императрица!

Глаза Анны Иоанновны засверкали. Она выпрямилась еще горделивее.

В эту минуту князь Дмитрий Голицын, оттеснив митрополита, низко склонился перед государыней и начал торжественным голосом:

— Ваше императорское

величество! В этом священном тронном зале, перед лицом всех собравшихся высших сановников, вы, ваше величество, соблаговолите подписать то самое, что вы подписали в Митаве.

Гробовая тишина воцарилась в тронном зале дворца.

Ее нарушили дальнейшие слова Голицына:

— Но, прежде чем вы подпишете эту грамоту, которая станет достоянием народа, я почтительнейше прошу вас, ваше величество, ответить на следующие вопросы. Ведомо ли вам, что народ желает, дабы тяготы государственной власти вместе с вами разделяли члены Верховного тайного совета?

— Ведомо, — ответила Анна Иоанновна.

— С вашего ли согласия и с вашего ли желания пункты сей ограничительной грамоты составлены?..

Прежде чем Анна Иоанновна успела ответить, Голицына перебил Остерман:

— То, о чем вы говорите, князь Голицын, ведомо, наверно, императрице… — И он тихонько шепнул Голицыну: — Чего вы тянете? Пусть прямо подписывает…

Это был исторически-знаменитый ход великого дипломата: ему было необходимо, чтобы Анна Иоанновна всенародно, то есть в присутствии главенствующих классов империи, не произнесла роковой, неизбежной фразы: да, дескать, эта ограничительная грамота составлена с моего желания и согласия. Остерман выразительно поглядел на Анну Иоанновну. Она вспомнила главный урок своего блестящего учителя и, придав всей своей фигуре приниженный вид, покорно пробормотала:

— Вы желаете, чтобы я подписала вторично этот акт? Хорошо, я повинуюсь воле членов Верховного тайного совета. Вот моя подпись! — и она, быстро подойдя к столу, на котором лежала грамота, подписалась под ней.

— Я говорил, что у этой женщины все должно повторяться дважды в жизни, — пробормотал Джиолотти на ухо Бирону.

— Да здравствует императрица Анна Иоанновна! — закричали Голицын и Долгорукие, а за ними и их сторонники.

Пушечный выстрел с верков Тайницкой башни ^{28} был ответом на эти слова.

Анна Иоанновна едва стояла на ногах. Ее лицо было белее горностая. Сначала она обратила взор на Бирона — тот утвердительно кивнул головой, потом поглядела на Остермана — этот довольно улыбался. Взглянула императрица на Джиолотти — и сразу под влиянием его чудесного, таинственного взора успокоилась.

«Они спасут меня… Не может быть, чтобы меня так вероломно предали они…» — молнией пронеслось в ее голове.

Но вдруг ее взгляд встретился с ликующе-торжествующим взглядом Екатерины Долгорукой. В этом взгляде она прочла

такую безумную злобу и хитрую радость, что все ее существо пронзила мысль:

«Измена!»

— Ура! Да здравствует императрица Анна Иоанновна!! — продолжали греметь находившиеся в тронном зале дворца.

Трепещущая Анна Иоанновна стояла на ступенях трона.

И вдруг какой-то неясный шум донесся из коридоров дворца. Этот шум происходил как бы от гула многих взволнованных голосов. Толпа придворных смолкла, замерла, удивленно поглядывая друг на друга. Что это за шум? Откуда он? Почему?

Князья Голицын и Долгорукий смертельно побледнели.

— Что это… что такое?.. — испуганно пролепетал Голицын.

Совершенно позабыв о присутствии императрицы и всего двора, Долгорукий схватился за голову.

— Это, кажется, то, о чем я тебя упреждал, — хрипло шепнул он Голицыну и стал знаками подзывать к себе Остермана.

Последний, заложив руки назад, повернулся к Долгорукому и Голицыным спиной.

— А! — вырвалось у тех подавленное восклицание гнева и страха.

Заслышав шум, Анна Иоанновна облегченно, радостно вздохнула. Она как-то сразу поняла, что это надвигается то спасение, которое ей обещали и Остерман, и Бирон, и великий чародей Джиолотти. Она быстро поглядела в глаза этим людям и убедилась в том, что не ошиблась.

Шум все усиливался. Теперь уже можно было разобрать отдельные возгласы:

«Пустите! Вы не смеете!.. Мы будем защищать вход. Не нарушайте приказания императрицы!.. Это — ложь! Это распоряжение не императрицы».

Послышался звон оружия.

— Господи, что это там делается?! — испуганно загудели в дворцовом зале.

— Свят, свят, свят, Бог Саваоф… Да воскреснет Бог, да расточатся врази Его!.. — громко произнес митрополит дрожащим голосом.

Анна Иоанновна с радостной улыбкой поспешно спустилась со ступеней трона.

Как раз в эту секунду опомнившийся от испуга князь Алексей Долгорукий бросился по направлению к главным дверям тронного зала.

— Стой, князь Алексей!! — властно крикнула Анна Иоанновна. — Ты это куда устремился?

Тот остановился как вкопанный. Все замерли, затаили дыхание.

— Ваше величество, я хочу узнать, что там происходит.

— Не беспокойся. Я узнаю сама.

— Но это невозможно! — воскликнул Долгорукий. — Никакая опасность не должна угрожать вашей драгоценной жизни…

— Молчать! — в бешенстве, исступленно крикнула Анна Иоанновна. — Как смеешь ты мне прекословить? А-а, вы думаете, что вы совсем связали меня вашей грамотой?! Это мы сейчас увидим! — И она бросилась к дверям.

В эту секунду новый яростный вопль и звон сабель ворвались в тронный зал.

— Долой, негодяи! Как вы смеете не допускать до императрицы ее верноподданных дворян и ее верных солдат?! В последний раз: дорогу — или мы будем стрелять! — гремели голоса.