Бирон

Зарин-Несвицкий Федор Ефимович

— Ваше величество!

— Ничего, ничего, князь Алексей, я ведь шучу!.. — криво усмехнулась Анна Иоанновна. — Будь покоен: я никогда не забуду твоих услуг. Сейчас я выйду. Но прежде я хотела бы повидать тех двух лиц, кои испрашивают у меня аудиенции. Один из них — Бирон. Он был мне предан и верно служил мне, когда я была жалкой загнанной герцогиней Курляндской. Пусть он, как обер-камергер, поведет меня и к ступеням трона. Другой — синьор Джиолотти. Он спас меня от болезни. Ему тоже первое место. Так вот ты и впусти их, князь Алексей.

— Кого же пригласить первым, ваше величество? — спросил Долгорукий, заметно вздрогнув

и побледнев.

— Синьора Джиолотти, — приказала Анна Иоанновна.

XIX

Императрица, кудесник и «конюх»

— Ваше величество! — прозвучал знакомый властный голос, и, прежде чем Анна Иоанновна успела опомниться, к ее ногам склонился великий чародей и пылко воскликнул: «Soit b'eni ce jour, votre Majest'e! Le dernier acte de votre tragedie est fini…» [30]

30

Да будет благословен сей день, ваше величество! Последний акт вашей трагедии сыгран… (фр.)

— Так это — правда? Меня не обманывают? — пролепетала Анна Иоанновна.

— Нет, нет, ваше величество. В то время как мы говорим с вами, сюда уже тайно приближаются те силы, которые должны спасти вас.

— И сейчас все окончится?

— Все, все, государыня. Вчера я уже видел все то, что совершится сегодня, и сегодня вы мне дадите кольцо самодержавной императрицы.

Анна Иоанновна была окончательно потрясена. Джиолотти, великий магистр таинственного ордена, осыпал ее руки страстными поцелуями…

— Там, ваше величество, ожидает вас тот, кто сыграл большую роль в вашей жизни и который будет играть еще большую. Пусть он войдет. Но… — тут Джиолотти близко наклонился к уху Анны Иоанновны и таинственно зашептал: — Но, ваше величество, вчерашнюю ночь с национальным русским инструментом — гуслями — вы должны искупить.

Анна Иоанновна вся побелела.

— Как?! — отшатнулась она. — Вы это знаете?!

— Это знаю не только я, но и он. Поэтому вы, лишь только он войдет, должны будете поздравить его с будущей герцогской короной Курляндии.

— А разве это случится когда-нибудь? — затрепетала Анна Иоанновна.

— Без сомнения. Я предрекаю вам и ему это важное событие. Или вы мне не верите? — сверкнул глазами Джиолотти.

На пороге стоял Бирон в парадной форме.

— Эрнст! — тихо слетело с губ императрицы.

Бирон был бледен. Его глаза сверкали худо скрытой злобой, голова надменно запрокинулась назад. Он быстро и решительно подошел к Анне Иоанновне и хрипло произнес:

— Я полагал, что русская императрица никогда не может так низко пасть, чтобы забавляться со своими развратными смердами. Я полагал, что к трону, который добыл я вам, вас поведу я. Но, кажется, я ошибся? Прикажете мне позвать князя Ивана Долгорукого? Может быть, и теперь, в эту страшную минуту, когда ваша судьба висит на волоске, у вас явится желание позабавиться игрой на гуслях? — И вдруг Бирон грубо схватил Анну Иоанновну за руку: — Слушайте, Анна: еще не все произошло, еще вы не освобождены, еще вся сила в наших руках. Понимаете вы это? — А затем он опустился перед смятенной императрицей на колени и пылко воскликнул: — Моя дорогая Анна, за что вы так жестоко надсмеялись

надо мной? Ведь я безумно люблю вас. За вас я готов отдать последнюю каплю крови. — Бирон вскочил. — Говори, отвечай: ты моя?

И Анна Иоанновна покорно ответила:

— Твоя.

— Ты больше никогда этого не сделаешь? Ты не изменишь твоему Эрнсту?

— Не изменю.

— Так вести тебя туда, в этот страшный зал?

— Веди!..

XX

Да здравствует самодержавная императрица!

Тронный зал дворца имел необычайно торжественный вид. Все верховники были уже в сборе. В своих роскошных мундирах, сверкающих алмазными звездами и золотым шитьем, они, образовав особую группу, вели тихий разговор. Здесь — как это возможно только во дворце с его интригами — «враг» дружески-любезно беседовал с «врагом».

На лицах всех собравшихся можно было прочесть острое ожидание чего-то решительного, важного. Сегодняшнее официальное провозглашение Анны Иоанновны императрицей, событие, которое должно было случиться вот сейчас, невольно волновало всех. Но в то время как одни ликовали, другие стояли с понурыми, бледными лицами.

К числу первых принадлежали те верховники-конституционалисты, которым удалось в Митаве вырвать подпись Анны Иоанновны на ограничительной грамоте; к числу вторых — все те, которые предчувствовали для себя ужас полновластного владычества отдельной кучки лиц вроде Голицыных и Долгоруких.

Ни для кого не являлось тайной, что при провозглашении Анна Иоанновна вторично должна будет отречься от всех прочих прерогатив самодержавной царской власти.

Центром всеобщего внимания являлись князья Голицыны, в особенности Дмитрий, и князья Долгорукие — Алексей и Иван. Это были те, кто через час-два должны были явиться настоящими вершителями судеб Российской империи.

Как ни старался князь Алексей Долгорукий владеть собой, его волнение невольно бросалось всем в глаза. Он был бледен, как никогда. Его взоры беспокойно блуждали, отыскивая фигуру Ивана. А тот со своим красивым, развратным лицом стоял с младшим Голицыным. Он что-то рассказывал последнему и, сверкая белыми зубами, довольно громко, без стеснения хохотал.

— Что это с князем Алексеем Долгоруким? Смотрите, как он бледен и расстроен!.. — слышались тихие голоса.

Князь Дмитрий Голицын, беседовавший с Алексеем Долгоруким, тоже не мог не заметить его расстроенного вида и тихо спросил:

— Что с тобой, князь Алексей? Ты взволновался, гляди: у тебя даже руки ходуном ходят.

Какая-то судорога пробежала по лицу всесильного вельможи, и он ответил:

— Я думаю, что и ты, князь Дмитрий, не вполне спокоен.

— Я? И не думаю волноваться!.. — усмехнулся Голицын. — Через час все будет окончено. Она станет императрицей, но править государством будем мы.

— Слушай, князь Дмитрий, — начал шепотом Долгорукий. — Слушай! Тяжелое предчувствие мучает мою душу. Сердце ноет, словно беду слышит.

— Что это ты, князь Алексей, в бабьи приметы веровать стал? Стыдись, — улыбнулся князь Голицын.

— Ах, князь Дмитрий, ты вот все шутки шутишь, а я зорко ко всему приглядываюсь.

— Ну и что же ты увидел?

— Большую перемену в ней. Вот уже несколько дней, как она голову подняла, на меня поглядывает насмешливо, вроде бы с издевкой. Это, помяни мое слово, неспроста.