Битум

Емельянов Алёшка

Да и куда тут на миг не приляг,

мягко-духмяное стелище древних

трав и цветений, но с виду их нет, -

будто мираж для мечты неизвестный.

Кожа – мембрана, весь я – инструмент,

чьих-то касаний. Я – музыка в песне.

Тёплые среды, бесстрастье страстей

и возвышённо-безместное действо,

чудо-сосуд,

бесконечье вестей…

Соки цветка – пречудесное средство.

Ленно втекаю в ничто существом,

вижу, как плавятся волны и тают,

как тишина, будто суть-вещество,

всё бестелесье моё обретает…

Круговорот жизней

Горы, метели, расплавы позёмки,

лава листочная, каменный ком,

льдины – застывшие серые лодки,

пламя, ползущее белым снежком,

жжёт их невидимо глазу людскому,

их щекоча языками огня.

Зимние выси, разломы мирского

тайно живут, изменяясь во днях.

Голые ветки – сухие кораллы,

что по весне нитевидно живут,

но по июлю дадут плоды ало,

а в ноябре без сраженья умрут.

Быт переменчив единых законов.

Вышли из низа, взросли, пали вниз.

Но по дождю, солнцу встанем мы снова.

Год, день и месяц, как новая жизнь.

Преклассная

Чарует твоя красота -

имеет волшебье и лад,

на кою цари, босота,

плебеи дурманно глядят.

Узорны поступки и речь.

Средь старостей ты молода,

средь зрелых – изящности плеч,

средь юности – сочно-спела.

Певуньей превольно поёшь,

не знаешь плененья в узде,

кудесницей нити плетёшь,

танцуешь принцессой везде.

Мила твоя каждая длань,

в зрачках опьяняющий круг.

Как юная, стройная лань

средь стада линяющих сук.

Когда ты вдали иль стоишь,

я сердце душой тереблю.

Всю тьмищу собой озаришь!

Ещё чуть, и я полюблю!

Просвириной Маше

Неродившийся

Ты

был бы воином разудалым,

иль инвалидом за окном,

боксёром, чьи сильны удары,

дворовой девкой за углом,

портовым пьяницей горячим,

певцом, сказителем поэм,

царём, гоняющим подьячих,

холопом, что услужлив, нем,

бунтарской искрой революций,

иль самым рьяным палачом,

иль не дожил бы до поллюций,

иль одарённейшим врачом,

маньяком, рубящим умело

в кустах иль целый свой народ,

красоткой с царствующим телом,

иль опозорившей весь род,

Афиной, Вестой иль гетерой,

иль бесталанщиной средь муз,

и с некрасивой, низкой дермой,

соединительницей уз,

геройским, глупым генералом,

отдавшим Молоху весь полк,

иль промышляющей аналом

среди рябых за хлебный клок,

иль самой чистой, светлой леди,

мечтой для мальчиков, отцов,

и от которой были б дети,

прославивших семью творцов?!

Старые хрущёвки

Намятые ливнем, ветрами

прыщавые морды домов,

пронизаны пылью, дымами,

ошпарены солнечным днём,

осеяны стружкою вьюги.

Обрюзгли. Причёсок стога

из шифера. Будто бы слуги,

кулачены бурей в бока.

И всклочены слева и справа

пальто их, что тёрты, грязны.

Щетины фундаментов ржавых

наростами мха поросли.

Скрипящие гнутся в поклонах.

И вшами тут крысы снуют.

Сияют нарывы балконов,

капелью разорванно льют.

Дряхлеют, воняя чуть прело,

открывши беззубые рты.

Подтёки слюны плесневелой

впитались в подгубные рвы.

Шнуров-вен вздуваются гроздья