Битва в космосе
Шрифт:
Еще Тернат разглядел, что ноги у пришельцев, в данный момент лишенные внешних покровов, имеют тот же бледно-розовый цвет, что и лица. Но чем они занимаются? Человеки делали много непонятных вещей, но того, что они вытворяли сейчас, Тернату еще видеть не доводилось.
Наконец эти двое разделились и поднялись с прямоугольного куска тканой материи, расстеленного на земле. Затем они начали быстро натягивать на ноги внешние покровы, причем настолько увлеклись этим, что не обратили никакого внимания на Терната.
Правда, прежде чем человеки полностью облачились, старший из старших
И тут Тернат задумался о втором самце, у которого этой висячей штуки не было. Запоздалое осознание увиденного настолько ошеломило старшего из старших, что он, неосторожно направив на пару пришельцев все шесть глаз, едва не рухнул на землю.
Тернат поспешно вернулся на тропу и заторопился домой, горя желанием сообщить потрясающую новость Реатуру. Он — отец клана, ему и предстоит во всем разобраться.
Пэт Маркар быстро натянула теплые кальсоны на покрывшиеся пупырышками гусиной кожи ноги. Надев поверх исподнего шерстяные штаны, она нагнулась за сапогами и заметила застывшего неподалеку минервитянина.
— За нами подглядывали, — сообщила она Фрэнку.
— Кто? — спросил Фрэнк, вскинув голову. — А, так это абориген… — Он лениво осклабился и посмотрел на жену. — Как ты думаешь, он что-нибудь понял?
— Может быть, — Пэт свернула одеяло, поежившись при мысли о том, что минуту назад они с мужем занимались любовью в условиях вечной мерзлоты. Потом она обошла вокруг валуна и привязала одеяло к седлу своего велосипеда.
Пэт думала, что минервитянин подойдет к ним и попытается заговорить, но тот, видимо, куда-то спешил, потому что быстро зашагал прочь. Женщина вспомнила совет Ирва не вступать в контакт с аборигенами, когда они сами не изъявляют к этому желания, и не стала окликать его.
— Ну что, поехали? — Фрэнк взгромоздился на свой велосипед.
— Поехали, — буркнула Пэт, садясь на свой.
— Единственный способ не замерзнуть — это постоянно двигаться, — заметил Фрэнк, когда они выехали на тропу, а затем, ухмыльнувшись, добавил: — Ну, почти единственный, скажем так.
— Угу. — Чтобы не обижать супруга отказом разделить его благодушное настроение, Пэт сделала вид, что полностью сосредоточила свое внимание на тропе, благо та действительно была весьма ухабистой. Фрэнк выглядел вполне довольным жизнью: весело насвистывал какую-то мелодию и оставлял позади себя шлейф морозного дыхания, похожего на дым сигары, которую он имел привычку выкуривать после любовных утех. Пэт никакого удовлетворения от недавней близости не ощущала.
Разочарование взвинтило ее нервы до предела. Отправляясь на прогулку, Пэт надеялась, что, уединившись с Фрэнком где-нибудь в паре миль от корабля, она найдет разрядку, в которой сильно нуждалась последнее время. Однако из этой затеи ничего не вышло.
С Пэт начало твориться что-то странное с тех пор, как они с Фрэнком взошли на борт «Афины». Для занятий любовью ей всегда требовалась более или менее интимная обстановка, о которой, конечно, не приходилось и мечтать на тесном корабле, где каюта каждой супружеской пары отделялась от «общего» пространства лишь занавеской. Любой посторонний шум заставлял Пэт напрягаться от страха перед чужим вмешательством — страха иррационального, она отдавала себе в этом отчет, но совладать с ним не могла.
Да и с Фрэнком ей уже не было так хорошо, как прежде. Не то чтобы Пэт разлюбила мужа — нет, она не сомневалась, что по-прежнему его любит. Просто она не могла вспомнить, когда в последний раз он заводил ее так, как нужно, по-настоящему — когда в порыве страсти ногтями расцарапываешь спину мужчины до крови.
Разочарованная сексом с собственным супругом, она тайно завидовала Левиттам. Судя по звукам, доносящимся по ночам из их каютки, Ирву не составляло труда доставлять Саре то удовольствие, которого так не хватало Пэт.
Такого плана мысли довели ее до того, что она стала всерьез раздумывать над тем, насколько хорошо относится Ирв к ней. И не настолько ли хорошо, чтобы увлечься ею как женщиной.
Реатур непроизвольно вонзил когти ног в гладкий лед пола. То, что рассказал старший из старших, поразило его.
— Ты уверен? — спросил он в третий раз.
— Нет, отец клана, я не уверен, — торопливо повторил Тернат, — но мне показалось, что два человека совокуплялись, и у одного из них, похоже, имеются органы для соития… Вернее, один орган. Не говорит ли это о том, что другой человек — самка?
— Полагаю, что твое подозрение не лишено оснований, — неохотно признал Реатур. Все равно услышанное не укладывалось у него в голове. — Самка, которая ведет себя как самец… Всемилостивые боги! Самка, прожившая так долго, что. смогла научиться мудрости самца. Непостижимо!
— А почему бы тебе не спросить их?
— А скажут ли они правду? Будь у меня такая самка, стал бы я сознаваться в этом? Это так же противоестественно, как… как… — Реатур умолк, не сумев найти подходящего сравнения, затем задумчиво продолжил: — Может, это означает, что их самки никогда не совокуплялись?
— Тогда что делали двое человеков там, за камнем? — не сдавался Тернат. — Отец клана, тебе, как и мне, хорошо известно — когда чувствуешь побуждение совокупляться, ты совокупляешься.
— В результате совокупления самка получает почки и умирает после почкования. Иного пути нет — ни для нас, ни для носверов, ни для бегунков. Почему же у человеков все по-другому?
Тернат не знал ответа и промолчал. Не было ответа и у Реатура — одни лишь бесконечные вопросы… да еще смутная, отчаянная надежда, появлявшаяся у него всякий раз, когда он задумывался о печальной участи самок. Какой стала бы Ламра, если бы ей каким-то образом удалось выжить после почкования? Ее жизнерадостный характер, дополненный возрастом, к примеру, Терната. Реатур попытался представить себе это… и не смог. Разум отказывался совершить такой прыжок.