Битва в пути
Шрифт:
Другой голос перебил:
— Она, видно, все его выслеживала. Гляжу — ходит.
Опять гляжу — опять ходит… Мы уже стали за ней поглядывать. А тут как закричит да загрохочет…
Тина шагнула. Люди замолкли. Она прошла меж ними. Темнота служила ей кровом, но, казалось, и сквозь темноту проникали взгляды.
Тина выбралась на улицу и пошла набережной к трамвайной остановке.
У моста над черной гладью воды двигались огни: плавали лодки с фонарями, шнырял острый луч прожектора. У остановки толпились взволнованные люди.
— Один плащ остался… — сказал кто-то. — Что случилось? — спросил другой.
— Директорова жена сейчас с моста
— Какого директора — старого или нового?
— Нового! Вон в лодке выехали…
Тина не закричала, не схватилась за сердце. «Это случилось», — думала она, сразу отупев от ужаса.
Подошел трамвай, все сели, она одна осталась на остановке. «Это случилось… Нет, это не могло не случиться! Как я не понимала, что это должно было случиться? Мы шли прямо к этому. Рано или поздно что-нибудь такое все равно должно было произойти… Нет. Это все мне кажется. Сейчас просто вечер, просто дождь и просто идут мокрые трамваи по мосту. В этом простом, мокром и милом мире нет места таким страшным вещам… В этом мире всему есть место…»
Она зашла в телефонную будку, позвонила Нине и сказала деревянным голосом:
— Нина, сейчас жена нашего директора бросилась с моста в реку. Да. С моста в реку. У моста народ, Мне нельзя быть там. Молчи… Не спрашивай ни о чем, не говори мне ничего, оденься и иди туда… Узнай все и сейчас же звони мне.
Она вышла из будки и прислонилась к ближнему забору. «Нина узнает точно. Нина позвонит. Нина скажет: «Это случилось…» Если это случилось, мне нельзя жить ни минуты. Нельзя смотреть на людей. Нельзя даже думать о его трех… сиротах! — В глазах стало темно. — Не исправить, не искупить, не забыть… Остается смерть… Невозможно. Всего час назад я улыбалась… Но смерть вот так и приходит — неожиданно… Спешит человек перебежать улицу — и оказывается под трамваем. Купается — и вдруг минутная судорога. Вот так она и приходит, нежданная и неотвратимая… Сегодня? Сейчас? Нет. Эту женщину спасут… Она жива… Она просто хотела напугать его, удержать, приковать к себе…»
Мозг цеплялся за любую надежду, и все же Тина стояла как бы по ту сторону черты — уже вне круга человеческой жизни.
Подошел трамвай. Тина села и доехала до дому. Она тащилась к дому, собирая остатки сил. Деревья, дверь, обитая клеенкой, почтовый ящик — все виделось как бы в последний раз, и все наполнялось особым значением в смыслом: все становилось приметой утраченной и неповторимой жизни.
Володя встретил ее на пороге. На нем была фланелевая рубашка, и грудь его была укутана серым пуховым платком, заменявшим кашне. Он только что дремал, и сонным теплом веяло от его улыбки, от припухших глаз, от разрумянившегося лица. Он протянул к ней руки.
— Кто это пришел? Ласточка моя пришла… Я ее ждал, ждал… Худо одному. Уснул с горя. Проснулся, а ты пришла. Ты пришла, моя пичужка. Почему так долго не шла? А я ужин приготовил.
Только бы он не смотрел так доверчиво! Только бы не видеть этого света на его лице. Сказать? Не сейчас… Жизнь так коротка, радость так мгновенна… Пусть еще одну ночь проспит спокойно… Пусть еще одну ночь будет светло у него на сердце.
— Я так устала, мой хороший… Я не могу есть.
Он суетился, стлал ей постель, взбивая подушки, и все радовался чему-то и все старался прикоснуться к ней горячими пальцами.
Она легла в постель и, вытянувшись, окаменела.
В темноте он окликнул ее со своей постели:
— Воробушек… Я приду к тебе. Ты так далеко от меня сейчас.
Он затосковал о ней. Предчувствие ли томило
Он прижался лицом к ее плечу. Она перебирала его мягкие, влажные кудри. «Спи, мой хороший… Может, это твой последний спокойный сон… Боже мой! Как мне вернуть время обратно? Как сделать, чтобы этого года не существовало?»
Мелодично отзванивали часы в столовой, шумел за окном дождь, узорчатые тени от кружевных занавесок лежали на полу. Счастьем веяло от каждой вещи. Как много она имела совсем недавно. Светлый дом, полный улыбок, смеха, ласковых и шутливых слов, мужа, преданного всем сердцем, завод, где все любили ее, работу, которая сулила успех, чистоту сердца, слов и мыслей, — жизнь полноценную, прозрачную и спокойную, как степная река. Как много счастья было у нее! Миллионы женщин мечтают о такой доле. Как же случилось, что в тот час, когда она шагнула вслед за бабочками, ей вдруг показалось, что у нее ничего нет, что она нищая, что она несчастна лишь потому, что к ней ни разу не прикоснулся желанный?
Как изменчиво понятие счастья!
Она подумала тогда: «От этого никому не станет плохо, а я хоть на час узнаю полноту счастья». Узнала… Что же узнала? Узнала, как бесконечно счастлива была до этого часа, узнала в тот момент, когда потеряла возможность счастья и жизни. Думала, никому не станет плохо. Всем стало плохо. Володе, Дмитрию его детям… А женщина с добрыми руками… Нет! Это ошибка… Этого быть не может!
«Митя проклинает каждую секунду свиданий. Когда совершена ошибка? Когда, как, где началась эта гибель? Тогда, когда пренебрегла всем, что имела, чем счастливы были бы тысячи женщин? Тогда, когда шагнула вслед за бабочками? За что так наказана? За эту ошибку, за этот шаг вслед за бабочками? Человек не может жить как бабочки! Он должен жить как человек!
И вот теперь случилось непоправимое. Его жены нет на свете. Нет, этого случиться не могло. Ее спасут. Ее уже спасли. А если нет? Значит, и мне надо умереть этой же ночью… Да, в этом единственное спасение… Это самое легкое из всего, что мне осталось… Володя по-прежнему будет жить в нашем доме. На яблоне, что смотрит в окно, созреют яблоки. На заводе построят новые цехи… А меня не будет, и нельзя будет на все это любимое взглянуть даже в щелочку».
— Ласточка, отчего ты не спишь?
— Я сплю, Володенька… Спи, любимый мой.
Как она любила сейчас каждую прядь его волос, каждый вздох его теплых губ! В эту ночь прощания с жизнью мир впервые открывался во всей его неповторимой ценности. Каждое движение родной руки, каждый взмах ветка за окном, каждый звук маятника были дороги сердцу я звали к жизни.
«Простит ли Володя меня? Смертью все искупится… Но, может, от этого ему будет еще тяжелее?»
Она инстинктивно сильнее сжала его плечи. А он, почувствовав непривычную наполненность ее слов, не спал и думал о ней.
— Ласточка, как ты сказала мне только что?
— Я сказала: «Спи, мой любимый».
— Ты любишь меня? В самом деле любишь? А мне иногда кажется…
— Пусть тебе ничего не кажется. Спи, мой хороший… Спи, мой любимый.
Он уснул крепким и сладким сном.
В этот день Катя с утра была в праздничном настроении: накануне муж привез ей коробку духов «Белая си-рень».
— В ларьке… возле обкома… попались… — смущаясь почему-то, объяснил он.
Последние дни он был особенно внимателен, и его внимание успокаивало ее. «Он семейный, преданный, — думала она. — Он все больше меня балует. Чего ж мне утром прибредилось?»