Битва в пути
Шрифт:
Курганов сидел, углубившись в бумаги, когда в кабинет вошел Вострухов. Небольшой, аккуратный, с выпяченной грудью и маленькой, закинутой назад головой он чем-то напоминал воинственного, напыжившегося воробья.
— Садись, — сказал Курганов. — Давай займемся «папкой нумерованных тревог секретаря райкома».
Вострухов достойно улыбнулся над известной всему райкому папкой.
— О первой нашей тревоге, о слабости ряда колхозных партийных организаций, мы говорим каждый день, А вот о тревоге номер два — МТС, — продолжал Курганов.
— Вы уже знаете?
— Что знаю? Что по заявке ничего нет? — Вострухов? сделал протестующий жест, но
— Что ж! Я съезжу, — согласился Вострухов таким терпеливо-снисходительным тоном, каким нянька соглашается с беспокойным ребенком.
Курганов заметил это и засмеялся.
— Я упрям. Я таки хочу подключить тебя. Вот номер три. Гляди. Сделали мне анализ расхода трудодней. Впечатляющая картина! На то, чтоб собранное зерно вывезти, высушить, очистить, идет столько же трудодней, сколько на то, чтоб посеять, вырастить и убрать с поля. Трудодни текут на токах! И зерно утекает на токах. Осени в районе дождливые, а крытых токов мало. Договоримся с лесозаводом, чтоб готовили материал для стандартных токов. Мобилизуем людей, каждой бригаде — крытый ток.
Чем больше увлекался Курганов, тем больше снисходительного сожаления источали глаза Вострухова.
— Смотришь ты на меня, как стреляный воробей на птенца, — сказал Курганов. — Но ведь я с тобой говорю о существенных вещах. И с кем, как не с тобой, мне о них говорить!
Увлечение Курганова охладевало под взглядом Вострухова. Однако он решил сделать еще одну попытку.
— Тревога за номером четыре касается зарослей и залежей и невольного нашего очковтирательства.
Сразу по приезде Курганов настоял на проверке севооборотов, и выяснилось, что залежи, освоенные по сводкам, остались нетронутыми, а исконные пашни уменьшались год от года, захлестнутые лесною петлей. Трактористы зачастую недопахивали одну-две загонки трудной земли у самого леса. Недопаханные окраины пашен быстро прорастали мелкой лесной порослью. На следующий год трактористы отступали еще на ползагонки от поросли — и леса наступали на пашни. Надо было браться за разработку залежей и порослей, а трактористы шли на это неохотно.
— Опять дело на первый взгляд частное, а по существу принципиальное, — говорил Курганов. — В чем суть? В основе оплаты не главные показатели, а второстепенные. Не продукция, не рост производительности, а гектары мягкой пахоты, экономия горючего и другая мелочь. Колхозники уговаривают трактористов пойти на разработку залежей, там, мол, урожаи, больше! А что им урожаи? Им платят прежде всего не за урожаи, а за гектары!
— Это вам Петрушечкин нажаловался? На его слова нельзя полагаться, — вздохнул Вострухов и спросил с такой осторожностью, с какой с тяжелобольным говорят о его болезни: — Трофим Демидович, вы ездили сегодня в МТС и в колхоз «Красный Октябрь»? Как там?
«Кого он жалеет? Меня? Глядит, будто у меня рак или чахотка», — подумал Курганов и бодро ответил:
— В колхозе что надо. Приедешь — уезжать не хочется. А в МТС разброд.
— Трофим Демидович, а вы знаете, каким образом он раздобыл материалы? — раздельно, медленно и все тем же сочувственным тоном спросил Вострухов Курганова.
— Как раздобыл? Поговорил по-партийному с заводскими коммунистами…
— Жаль мне вас приземлять, Трофим Демидович. Жаль отвлекать от высоких ваших материй. Но придется. Беда случилась. Украл он материалы!..
— В каком смысле украл? — Курганов вспомнил измученное лидо, по-детски доверчивые глаза Петрушечкина.
— К сожалению, в самом прямом смысле! Сейчас сообщили по телефону из области…
«Или я дурень, или земля вверх дном? — думал Курганов. — Тот, кого считал своей опорой в МТС? Или… или мне действительно только писать диссертации?»
— Что сообщили? Как сообщили?
— Из охраны завода. Погрузили через забор в машину с помощью одного из мастеров. Грузил ночью через забор воровским образом.
«Секретарь партийной организации ворует через забор баббит и олово!..»
— И еще одна неприятность, к сожалению! Насчет колхоза «Крепость социализма». Мне уже давно сигнализировали о разных подозрительных махинациях. Но улик не было.
— Какие улики?! — сорвался Курганов. — Улик нет, пока нет обвиняемого!
«На кого кричу? На кого я кричу? — мысленно спросил он себя. — На себя, на идиота, кричу!» Вострухов с достоинством поднял голову.
— Трофим Демидович, я отвечаю за свои слова. Вы новый человек, а я… Самосуд — великий комбинатор. Осенью в колхозе комбинировал с яровыми и озимыми. В сводках писал о яровых, а сеял озимь. Уличили, предупредили. А сегодня сообщают, что опять очередные комбинации. Теперь с поголовьем. Как только сдали сводку, начали забивать. И сейчас производится забой и продажа скота.
Курганов вспомнил отчаянный визг свиньи, слишком прямой, слишком веселый взгляд Самосуда и отчетливо понял: «Он мне врал. Именно тогда, именно при мне забивали свиней. Смотрел на меня, как на отца родного, и обводил вокруг пальца!»
— Я послал в колхоз районных зоотехников с приказом пересчитать наличное поголовье, — продолжал Вострухов. — Сейчас они мне звонили. Самосуд не пустил их на фермы!
Курганова внезапно охватила непобедимая усталость. Он машинально вертел в руках пресс-папье. «Да, да… визжали свиньи… Свиньи! Кругом свиньи?! А я? Я идиот! И этот Вострухов… Он действительно может смотреть на меня с сожалением. Дураков жалеют! Самосуд тоже… Нет, тот не жалел! Тот врал про семиклассниц и исподтишка насмехался. Я спросил: «Поросится, что ли?» Л он: «Кто ее знает. Может, и поросится!» И прямо в глаза. И девчонки слышали. Девчонки все знали. Эта, Лена, говорит: «Визжит на убойной…» Он шикнул! Сделал из меня дурака? Ну, ну, ну!..»
Он не мог больше говорить и встал.
— Ладно, Игорь Львович. До завтра… С утра… На свежую голову.
Морозный воздух освежил его и вернул способность к юмору.
«Где в Ухабинском районе самый последний идиот? — спрашивал он себя. — Самый последний идиот здесь! Идиоты могут писать диссертации. Идиоты не могут работать секретарями райкома».
Дома он застал разлад. У жены Лиды были заплаканные глаза. Старший сын — с таким же, как у матери, тоненьким и капризным личиком — стоял в углу. Младший сын был заперт в спальне и со страшной силой гудел там в трубу. Теща мелькнула в коридоре с хорошо знакомым Курганову шкодливым выражением и срочно скрылась в спальне.