Битва в пути
Шрифт:
— От войны обезлюдели, — сказала Анна. — Председатель у нас до войны был наш, чухтырский, а в колхозе два села — Чухтырки да Холуденки. Наш председатель ушел, дали нам холуденовского. Чухтырские не хотят работать на холуденовских, холуденовские — на чухтырских. Стали менять — то чухтырских, то холуденовских, и все негодящие. Тогда и поплыли… варяги.
— Почему варяги?
Анна молчала и продолжала резать хлеб… В красном свете низкого солнца руки ее казались обваренными кипятком.
— Что значит варяги? —
Анна молчала, а старик объяснил с прежней покорностью:
— Варяг — значит и не ворог, да хуже ворога! Сторонний, временный человек. Которые в старину в половодье с первой водой приплывали, а на заморозки уплывали. Это и есть варяги! От воды до воды, значит. Одной волной принесет, другой волной вынесет… От варягов вся беда народу…
— Как же вы так рассуждаете? Колхоз сам по себе, а вы сами по себе? Колхозная жизнь не река, не сама по себе течет. Колхоз колхозники делают.
Дед, словно спохватившись, заулыбался и быстро закивал головой.
— Это, конешно, и мы тут виноваты! Чья же тут вина, кроме нашей?
«Перестроился на ходу! Бывалый дед», — про себя невесело усмехнулся Курганов. А дед продолжал, стараясь приноровиться к незнакомому начальству:
— И мы, конешно, разбаловались, слов нет! Раньше, в бесколхозное время, я снохе, ей же вот, Анне, спать не давал! Приучал, чтоб зоревала на поле. Чуть припозднится, кричу: «Какого лешего зорю проспала?» А теперь рано идет на работу — кричу: «Куда тебя спозаранку леший понес?» Мы тоже не бессознательные. Осознаем и можем самокритику критиковать!
«Дипломатический дед, — подумал Курганов. — Поднаторел обращаться с начальством».
— В бригадирах ходил, дедушка?
— А как же! Все время на руководящей работе! И сейчас хожу в бригадирах! Староват стал, правда, да ведь подсаду-то нет… Нет подсаду! Сад растить — надо молодь подсаживать. А в колхозе у нас никакого подсаду! У нас как подрос, так шасть из колхоза. Соседи в «Крепости» смеются, что у нас на три бригадира всего Два зуба в наличности. И верно, два. У холуденовского Савелия один зуб, да у меня вот — гляди, — старик разинул рот и указал на зуб. — У меня один. А у Степановны ни одного не видать.
— Да… — невесело улыбнулся Курганов. — Позубастей бы надо бригадиров. Но ведь не везде так. Вот в колхозе «Крепость социализма» не только свой «подсад» растет, а еще и из других мест люди к ним тянутся, и молодые и пожилые. Даже из других районов просятся к Самосуду! Вот как бывает, когда колхозники правильно работают в колхозе.
— Наша вина… Наша вина… — охотно и с удовольствием завздыхал наторелый дед.
— Какая вина в том, чтоб с утра до ночи не работать задаром? — оборвала его Анна. — Третий год на трудодень ни единой полушки.
— А чем живы? Анна молчала.
— Я до прошлого года в лесхозе работал, — сказал дед. —
— На четырех титьках живем, — бросила Анна. — Вчетвером на четырех титьках.
— Хорошо доит? — допытывался Курганов.
— Корова, слов нет, золотая! — Старик даже прижмурился. — Ведерница корова.
«Ведерница… — думал Курганов. — Ни сена, ни покосов в колхозе не давали. Откуда же ведерница?»
— Прикупали сена?
— Какие у нас купилки!
— Где ж брали сено?
И старик и Анна молчали. Старик повернулся к окну и горячо заинтересовался погодой.
— Гляди-ка, как заметает! И крутит с холмов и крутит… Такая несоответственная погода!..
— Интересно все же, где добывали сено? — допытывался Курганов.
— Да так… кое-где… перебиваемся… — уклончиво сказал старик. — В феврале метелям бы кончиться, а, глядь, они и в марте метут. Такая наблюдается несоответственность в природе.
Анна не отвела глаз.
— Где было сено, там и брали. Как люди, так и мы. Не подыхать же корове…
«Тащат… — понял Курганов. — Тащат привычно, всем колхозом. Тащат и, как говорится, стыда не имут».
— Недавно ваш же колхозник Афонин при мне сказал такие слова о колхозе: «По-божьи живем, помаленьку приворовываем». Я ему не поверил. Не позволил я ему называть ворами колхозников.
— Воруют чужое… — нахмурилась Анна. — А свое так берут. Когда и возьмет колхозник какую охапку со своего же луга… Какая же это кража!.. Где ж ему еще взять?..
— Говорите: колхозное — свое… А вот из окна видно— колхозный стог. Кругом скотина подъела! Стоит грибом, того гляди рухнет. Вчуже и то обидно взглянуть. А вы всю зиму, каждый день смотрите. «Свое» бы было, давно бы огородили.
Анна молчала.
— Значит, как брать колхозное, так оно свое? — продолжал Курганов. — А как беречь его, так оно чужое?
— То-то и беда! — по-своему понял его и поторопился подладиться к начальству «дипломатический» дед. — Ни свое, ни чужое. Одно слово — колхозное!..
Курганова повело, как от боли. «Эк хватил, однозубый!»
— Хватил ты, дед! «Одно слово — колхозное». Там, где колхозная работа — своя работа, там и колхозы такие, как «Крепость социализма». Бывал? Видел?
— А вы допрежь того, как нас учить, сами два года сработайте без зарплаты, — отозвалась Анна. — Слыхали, как рака рак учил вперед ходить? Опостылели нам рачьи уроки ваши.
Он хотел ответить и не находил убедительных слов. Он вспомнил отточенные фразы своей диссертации «О единстве и борьбе противоположностей в социалистическом обществе» и усмехнулся над собой: «Выдержки из диссертации ей в ответ не почитаешь. И зачем этот разговор? Ей словами не поможешь, а себя… себя по-пустому растравишь…»