Битва в пути
Шрифт:
— Эх, летела, не долетела!
Они пошли дальше. Игорева шла слишком близко, не в ногу, и это мешало.
В парке к первомайскому гулянью приготовили игры и аттракционы. На площадке кузнецы тянули канат против модельщиков, а вокруг толпились люди и подзадоривали:
— Куда модельщикам против кузнецов! Чересчур интеллигентные!
— На одном Косте-Кондрате держатся.
— Сережка! — отчаянно закричал Витя Синенький. — Поспевай!
Сергей обрадовался, бросил Игореву, в два прыжка подскочил к канату, стал перед ним и бросил:
— Витька, отцепляйся. Ребята, с положительного
Перехватив дрожащий от натуги канат, он подался вперед и скомандовал:
— Делай за мной! Раз… два… Рывок!
Всей тяжестью тел модельщики откинулись назад, а кузнецы, спотыкаясь, налетели друг на друга.
Секретарша начальника цеха, «Надя в очках», шла мимо, остановилась и сказала Сереже с укоризной:
— Об нем в «Правде» написано, его парторг Цека по всему заводу ищет, а он тут канаты тянет!..
Центральные газеты приходили на завод в конце дня. Чубасов уже в пальто и шляпе запихивал свежие газеты в портфель и думал: «Раз в жизни прийти домой по-человечески, засветло погулять с Любой и с ребятами. Такой вечер, полгорода на бульварах!» С первой страницы «Правды» взглянули знакомые глаза. «Кто это? Похож на Сугробина. Нет, какое!.. Сугробин молодой, крепкий… Он!» Сугробин получился тонкошеим, изможденным человеком лет под тридцать.
«Новая фреза Сугробина режет твердую сталь в два раза быстрее того инструмента, которым до сих пор пользовались все фрезеровщики в цехе», — прочел Чубасов и застыл над газетой,
«Портрет нашего передовика в «Правде». Надо бы радоваться». Но он был встревожен. «На весь Союз о фрезе Сугробина, а я и не видел и не знаю, что с ней сейчас… И о Сугробине разные разговоры. Сколько я не был в цехе?»
До прихода Чубасова на завод инструментальный и модельный цехи были объединены под начальством Росславлева. Богатые оборудованием и кадрами цехи шли в числе первых, но Рославлев скандалил с Вальганом при каждом заказе «на сторону». Вальган не хотел пачкать руки ради нескольких килограммов баббита для МТС, но когда дело шло о тоннах нужного заводу металла, он пускал в ход связи в обкоме, в министерстве, в Госплане и, как никто, умел находить ходы и выходы. В таких случаях знаменитые заводские модельщики и инструментальщики были для директора своего рода обменным фондом. Они выполняли сложные и срочные заказы со стороны в обмен на разные производственные услуги.
Когда Чубасов пришел на завод, строптивый Рославлев был уже переброшен на подъем отстающего сборочного цеха, а в модельном, отделенном от инструментального, был новый начальник цеха, бывший мастер, Гуров и новый секретарь партбюро Ивушкин.
Расположенный на отшибе, цех долго жил старой славой, но за последние месяцы стал работать с перебоями.
«Больше месяца там не был, — подумал Чубасов. — Отложить до завтра? Завтра опять весь день занят». Он позвонил шоферу:
— Подавай во двор! Поедем в модельный.
Километра за три от проходной, в самом углу заводского двора, там, где кончались асфальт и аллеи, виднелось серое здание модельного цеха. По широкой лестнице Чубасов поднялся на второй этаж, в цеховые службы. Здесь
— Сугробин в цехе? — спросил Чубасов.
— Ушел. Мы уж его искали. Про него в «Правде», — ответила она предупредительно. — Валерьян Иванович и Тимофей Тимофеевич здесь.
Чубасов с трудом добрался до кабинета Гурова. И маленькая приемная и кабинет были разделаны накатом «под шелк». Чубасов поморщился: «Зачем? Нигде у нас нет этого. Тут своя иерархия».
На розовом, будуарном фоне серела квадратная голова Гурова. Сухонький и морщинистый Ивушкин сидел рядом, привычно по-женски подперев подбородок, словнэ пригорюнившись.
Чубасов крякнул про себя: «Пригорюнившийся секретарь. Не то… Уж такое не то!»
Опытные, знающие инженеры чаще всего были многосемейными, зарабатывали вдвое больше, чем секретари партбюро, и снижение заработка было для них бедствием. Ивушкина, доброго, старательного, состарившегося на заводе техника, в коллективе любили, секретарем выбрали единодушно, и сам он охотно перешел на партийную работу. И все же, говоря с ним, Чубасов каждый раз внутренне раздражался.
Свежая «Правда» лежала перед Ивушкиным и Гуровым.
«Радости, однако, не заметно, — подумал Чубасов. — Озадачены и обеспокоены. — И тут же подумал: —А я?»
— Давно я у вас не был, — сказал он, садясь. — Понадеялись на вас. Привыкли слышать: передовой цех. И вдруг на тебе! Сорвали недельную программу. В чем дело?
Гуров беззвучно пошевелил губами. Губы были мясистые и тяжелые, и прежде, чем начать говорить, требовалось время «на раскачку». Говорил Гуров медленно и громко, но сипло, заглатывая, утяжеляя буквы, так что вместо «и» иногда слышалось «ы», вместо «н» звучало «л».
— Ли то на собрания ходить, ли то работать, — раскачался он, и Чубасов не сразу понял, что «ли то» означает «не то». — Поскольку мы снабжаемся, значит, плановыми материалами, отвечают, значит, лимита ли положено.
«Косноязычная речь, косноязычная мысль, — отметил Чубасов. — Однако Гуров много лет работал мастером передового участка». Взгляд маленьких глаз был быстр и зорок.
— Лимит на материалы был и раньше, — возразил Чубасов. — Однако цех шел образцовым. На всю страну хвалят ваших передовиков. Читали? Сколько в цехе фрез и головок Сугробина?
— Так одна же…
— Почему одна? — И Гуров и Ивушкин молчали. — Не понимаю, почему одна. Хорошая фреза или плохая? — в упор обратился Чубасов к Ивушкину.
— Что она отрицательная — сказать не могу, — вздохнул Ивушкин. — А сказать, что положительная, так надо ж отвечать! Я же не специалист по резанию.
— Но вы секретарь партбюро.
— Я возил Сугробина к директору политехнического института. Он не отреагировал. Он же лучше знает! Я ж не специалист.
— Ни один партийный руководитель не может быть специалистом по всем вопросам, но разбираться по-партийному обязан, — резко сказал Чубасов и строго нахмурился. Он узнал себя: «Я не специалист». Как часто сам он внутренне прятался за эти три слова!