Битва в пути

Николаева Галина

«Для него это не слова. Для него это реальность, это и задача и пафос его жизни», — думал Чубасов. Однажды вечером Чубасову позвонили из ЦК. После обычных вопросов о программе, о браке, о ритмичности его спросили:

— Как ваш новый главный?

Чубасов насторожился. Был ли это попутный вопрос или в нем заключался смысл звонка?

— Ничего… Работает… — сказал он сдержанно,

— Что у них там с директором?

— «Ага! — понял Чубасов. — Значит, Вальган действует».

Ему стало ясно, что сейчас каждое слово будет иметь особый вес для Бахирева, для Вальгана,

для всего завода. С той быстротой соображения, которая приходила к нему в решительные минуты, он мгновенно взвесил все. «Хочет ли Бахирев работать? Да. Может ли работать? Да. Нужен ли на заводе именно «такой инженер? Возможно, да. Сработаются ли они с Вальганом? Если надо, должны сработаться! Не лучше ли расстаться с ним, взять нового? Нет. Надо дать поработать, дать выявить себя».

Все эти мысли мелькнули в долю секунды. Полушутливым тоном Чубасов постарался снизить значительность разногласий:

— Что ж? У обоих характеры! Надо время, чтобы притерлись.

— Ты так расцениваешь?

— Так.

В трубке помолчали, потом осторожно спросили:

— А что он там натворил с выдвижением на премию?

— Два года назад, когда он сам был выдвинут на премию, он вел такую же линию. Можно осуждать эту линию, можно говорить о принципиальных ошибках, но о личных, корыстных мотивах здесь говорить нельзя…

— Постой… припоминаю. Это с танками? Был такой чудила. Значит, тот самый! Ну, а как он там с коллективом?

— Были ошибки. Сейчас выправляет.

— Не получится у вас история двух медведей в одной берлоге?

— Не два медведя в одной берлоге. Два коммуниста на одном заводе.

— Ты считаешь, дело пойдет?

— Должно пойти. Во всяком случае, надо дать ему время и возможность выявить себя.

«Значит, Семен Петрович действует вовсю», — сказал себе Чубасов. Однако и он не представлял всей значимости этого разговора.

Вопрос о переводе Бахирева на другой завод был уже почти решен. Дело дошло до первого заместителя министра.

Грузный старик Бочкарев встретил Вальгана холодно:

— Снимать человека как несправившегося — я понимаю. Но в данном случае для этого нет оснований, да и не могут они накопиться за такой короткий, срок. Освободить по собственному желанию — это я тоже понимаю. Так он же не хочет освобождаться! Перевести на другой завод? Как, что, зачем, почему?! Маневр… Что ни говори, а маневр! Сам твоего Бахирева не знаю, но в ЦК знают. Посоветуемся.

Бочкарев тоже был против выдвижения тракторостроителей на Сталинскую премию, и Вальган мгновенно сообразил, что заявление Бахирева о премии дошло до Бочкарева и что теперь любые доводы Вальгана приобретут личную окраску.

Вальган знал, что из министерства звонили в ЦК, а из ЦК звонили Чубасову. После звонка к намерениям Вальгана стали относиться еще настороженнее. Теперь стало невозможно настаивать на немедленном удалении Бахирева. Надо было менять всю тактику. Надо было выжидать.

Чубасов, не зная частностей, понял главное: понял, что попытки Вальгана встречают отпор.

На другой день Бахирев вошел в кабинет Чубасова. Поговорив о делах, Чубасов, как бы между

делом, сказал:

— А история с лауреатством у тебя, оказывается, не новая. Ты, говорят, и на том заводе отличился.

— Я не отличился. Я только сказал, что о качествах боевой машины нельзя судить, пока она не проверена боем.

— Все-таки надо было и нам объяснить, что все это не случайная для тебя линия.

— Зачем объяснять?…

— Чтобы не было кривотолков.

— Глупо доказывать, что ты не верблюд. У кого есть глаза, сам увидит. А безглазым доказывай не доказывай… — Он махнул рукой.

— А как, по-твоему, — улыбнулся Чубасов, — я с главами или без глаз? А ведь я всяко прикидывал. Люди разные бывают… Тебя не знал. Скажи спасибо технологу Карамыш. Она рассказала.

— Значит, если б не технолог Карамыш, я бы так и ходил в верблюдах?

«Значит, от Карамыш пошло…» — Бахирев был тронут, но виду не подал.

— А вот я по другим соображениям сужу о людях.

— Именно?

— Сказали бы мне: вот, мол, человек, для которого цель жизни — наше техническое первенство, — и я бы ответил: «Это же для меня лучший друг». Ну да ладно, — оборвал он себя, — я пришел проинформировать о том, что к перестройке первых линий и переходу на комплектную подачу деталей производство подготовлено. Через три дня начнем.

Чубасов чуть улыбнулся: «новый» был верен себе. Он пришел не за советом, не за помощью, он пришел проинформировать для приличия.

— Пришел проинформировать — и на том, конечно, спасибо! — сказал Чубасов с легкой иронией. — Хотел бы я уточнить только, что ты включаешь в понятие «производство»?

— Как что? Машины, конечно, — удивился вопросу Бахирев.

— А людей? Загляни в Маркса, освежи понятие о производительных силах…

Усмешка в серых глазах парторга рассердила Бахирева:

— Я с тобой о насущном.

— И я тоже. Техника подготовлена, а люди? С людьми еще мало поработали. И, кроме того, за время перестройки обязательно сорвем программу, как раз к Первому мая! Погоди, подготовимся получше, а с первых чисел мая — на полный ход!

— Лишь бы отрапортовать! — ярился Бахирев. — Обидно смотреть, как заедает хорошего человека рапортовая психология. Рапорта тебя беспокоят!

— И рапорта меня беспокоят, — спокойно согласился Чубасов. — И, главное, то меня беспокоит, что люди не подготовлены. Еще до отъезда Вальгана предлагал я тебе: обсудим твои планы с коммунистами.

— Не хотел я обсуждать то, что еще не созрело: может сбить, повредить задуманному.

— Э! — Чубасов махнул рукой. — Никто тебе не навредит столько, сколько ты сам себе навредил!

«В твоих же ведь интересах действую, — думал он. — Если к Первому мая сорвем план, — это козырь против тебя! Не было на заводе такого случая и нельзя его допустить! Помимо всего прочего, я тебя же, зверя, оберегаю от неприятностей, а ты на меня же кидаешься.

Но он не говорил этого Бахиреву.

Он терпеливо сносил яростные и подчас обидные нападки и, только когда Бахирев стал переходить границы, улыбнулся своей непобедимой улыбкой и спокойно сказал: