Битва в пути
Шрифт:
Она шла пешком. Влажный ветер касался лба, мысли становились яснее, ритмичность шага передавалась им. Она вспомнила прожитое. Короткое, но безоблачное счастье в доме отца и матери. Сиротство в годы войны. Возвращение отца, его смерть от чьей-то страшной руки, притаившейся здесь, рядом. И сама она, раздавленная несправедливостью этой гибели, как та женщина на трамвайных рельсах. Омертвение сердца и Володя с его любовью и радостью.
«Почему у одних жизнь идет тихо? Солнце, которое светит над страной, и бури, которые пролетают
И, спохватившись, она в страхе опровергала и кляла себя:
«Глупости! Какие глупости! Разве я несчастлива? Володя, прости! Я не смею и не буду больше так думать! Я бегу к тебе! Ты видишь, я бегу к тебе бегом!»
Когда она добежала до дома, мужа не было. Она обрадовалась тому, что все вещи на своих местах, что царит все та же уютная тишина и тот же домашний запах ванили от первомайских пирогов стоит в комнатах. «Все по-старому! Все отлично! А мне мерещится какая-то ерунда! Вот мой милый дом, и я так счастлива дома!»
Она позвонила мужу в институт, и когда он приехал, сияющий, с розовым и холодным от ветра лицом, она обрадовалась, что он такой же, как раньше, родной, хороший, красивый, и кинулась к нему:
— Ой, Володя, до чего же ты у меня симпатичный! Я хочу, чтоб ты всегда был рядом. Никогда не будем больше разлучаться ни на час, ни на секунду без самой крайней необходимости! Не уходи никуда! Сейчас уже поздно, но все равно мне захотелось кончить праздник с тобой вдвоем. Давай полуночничать вдвоем, с тобой на пару доконаем вино и пироги!
Он охотно подчинился ей. Он был рад подчиниться ей во всем.
ГЛАВА 11. ДАШИНО ОТКРЫТИЕ
Дашу выделили в постовые комсомольской рейдовой бригады и пригласили на заседание штаба. С опаской и волнением поднималась она в комсомольский комитет. Зеленая ковровая дорожка тянулась во всю ширину коридора.
«Половик краше одеяла!.. А ноги грязные… И сама не одета как следует… Поймут, наверно, что после смены».
Заседание уже началось, и она скромно примостилась у двери.
На главном месте за столом сидел Сугробин. Здесь, в одной с ней комнате, Сугробин был так же недостижим, как на портрете, как на берегу, когда он приманивал птицу, а Даша смотрела на него издали. Так же была откинута голова, так же, словно нарисованные, лежали высокие брови. «От какой матери такие родятся? — подумала Даша. — И отчего это в городах все красивые? Сугробин, конечно, всех наилучше, но этот, который выступает, тоже красивый. Кудри зыбью, а на галстуке змии. К чему это змиев вышивать на галстуке? Может, есть примета такая?» — Когда оратор кончил, Сугробин сурово сказал:
— Аспирант, а позорите работу поста! И ведь легко было устранить брак.
— Видите ли, я представлял…
— И чего было представлять? —
— Я смотрел. И когда я посмотрел, то мне представилось…
Сугробин выслушал непонятные Даше рассуждения и сказал с таким пренебрежением, что Даша вчуже похолодела:
— Соображать надо! А вы воображаете! Эх вы… горемыка!
Парень опешил:
— То есть почему именно «горемыка»?
Даша тоже удивилась. Из всех присутствующих этот нарядный красавец меньше всех походил на горемыку.
— Воображать легко, — объяснил Сугробин. — Психи в психиатричке — и те. воображают. А вот соображать трудно. А у вас одно воображение и никакого соображения!
Парень сидел уничтоженный. Даша подумала: «Вот уж действительно горемыка! Надел галстук со змием, а соображать не. может!»
— Наш Сережа дает жару профессорским сынкам! — прошептала девушка позади Даши.
А другая, строгая, с длинными косами, отозвалась:
— Есть очень плохо воспитанные! Ни в чем нельзя положиться.
— Товарищи студенты-практиканты и аспиранты, — сказал Сугробин, — вы работаете на комсомольском посту хуже, чем мы ожидали. Лишних рассуждений у вас очень много.
— А я не студент и не аспирант, а тоже плохо работаю… — сказал худой, длиннорукий, как обезьяна, парень — И совсем не стану работать…
— Почему? — обратился к нему Сугробин.
— «Штаб», «штаб», «бригада», «бригада», а кто нас слушает? Ты, Сережа, сперва взялся! Гремела по заводу наша рейдовая! А теперь чего? Ты либо в президиуме заседаешь, либо уткнешься в свою центрифугу. От твоей центрифуги всей рейдовой бригаде настоящая центрифуга.
Парень ругал Сугробина. Остальные не возражали, но на Сугробина смотрели сочувственно. Сам он не обижался и не спорил, а только погрустнел.
Наконец очередь дошла до Даши. Сугробин объяснил ей обязанности — бороться с простоями и браком в своей смене. Даша испугалась:
— Да как же я сама-то с собой буду бороться? Кругом засмеялись.
— Так ты же теперь брак не делаешь? — сказал Сугробин.
— А норму все еще не выполняю.
— Я считаю, преждевременно ее выбирать, да еще в такой тяжелый цех, — сказала красивая девушка с косами. И другая поддержала ее:
— И вообще ЧЛЦ сейчас в центре внимания. Надо туда поопытнее.
Даша покраснела. «Конечно, преждевременно, конечно, неопытная…»
Но Сугробин возразил:
— Мы поручаем не весь цех, а только пост в стержневом отделении. Брака она не делает, а норму выполнять скоро научится. И у нее отличная характеристика.
Сугробин прочитал характеристику. В колхозе эта характеристика Даше не нравилась, потому что комсомольцы написали ее неформенными словами: «И на поле И в клубе была первой заводиловкой. Такая комсомолка, что жалко отпускать». Но эти слова убедили даже строгую девушку.