Битва Ведьмака
Шрифт:
Когда всадники не могли его слышать, судебный пристав, расхрабрившись после перепалки с артиллеристом, не удержался от вопроса.
— С более опасным противником? О ком это он?
— Вообще-то не твое дело, — самодовольно ответил сержант. — Но так и быть, отвечу. Прошел слух, что на юге Графства произошло вторжение. Всяко посерьезнее, чем эта мелкая осада. Но смотри, никому ни слова, а не то я сам перережу тебе горло и скормлю труп воронам.
Сержант отвернулся от пристава.
— Заряжайте! Покажем капитану, на что мы способны!
Артиллерист засунул в жерло пушки порох, а его
Сержант снова повернулся к нам и спросил того судебного пристава, который до сих пор помалкивал:
— Когда-нибудь слышал, как стреляет такая пушка?
Тот покачал головой.
— Так, что барабанные перепонки лопаются. Нужно защищать их! — Он с силой прижал ладони к ушам. — Но будь я на твоем месте, отошел бы шагов на сто. А парнишка-то не может руки поднять!
Он посмотрел на мои запястья, зажатые в колодке.
— Немного шума мальчишке не особо повредит, учитывая, что его ждет. Он убил священника и еще до конца месяца будет болтаться в петле.
— В таком случае пусть заранее побывает в аду! — ответил сержант, глядя на меня с откровенным отвращением, затем отошел к пушке и отдал приказ стрелять.
Солдат поджег тростниковый фитиль и отбежал подальше, к своим товарищам. Когда огонь опустился ниже, артиллеристы, а вслед за ними и приставы прикрыли ладонями уши.
Пушка громыхнула, словно грозовой раскат. Лафет откатился на четыре шага, ядро полетело к крепости, завывая, точно баньши, [2] и упало в ров; взметнулся огромный столб воды. В отдалении над деревьями поднялась стая ворон. Сквозь облако дыма человеческие фигуры стали видны, как в ноябрьском тумане.
Артиллеристы сначала изменили угол наводки, потом прочистили ствол стержнями и губками, которые держали в бочках с водой. И наконец снова выстрелили. На этот раз грохот был еще громче, но странным образом я не услышал, как ядро вспарывает воздух. И удара о крепость Малкин тоже не услышал, просто увидел, как снаряд попал в нижнюю часть стены, и в ров посыпался град осколков.
2
Баньши — волшебные существа, опекающие старинные человеческие роды и издающие душераздирающие вопли, оплакивая смерть кого-либо из членов семьи.
Не знаю, как долго это продолжалось. В какой-то момент судебные приставы заговорили между собой. Я видел, как движутся губы, но не мог разобрать ни слова. Выстрелы оглушили меня. Оставалось надеяться, что не навсегда. Теперь все мы были окутаны дымом, во рту ощущался резкий привкус. Паузы между атаками становились длиннее — артиллеристам требовалось все больше времени на очистку и охлаждение ствола, который явно начал перегреваться.
Наконец приставам, видимо, надоело торчать рядом с пушкой. Они подняли меня на ноги и увели примерно на сто шагов, как и советовал сержант. Стало легче, и в перерывах между выстрелами я постепенно понял, что слух возвращается. Я снова слышал, как ядро с завыванием летит сквозь воздух, а потом грохочет о крепость. Артиллеристы хорошо знали свое дело и били
— Ага, парень, только ты уж как-нибудь сам, — рассмеялся он.
Конечно, поднять сосуд я не мог, поэтому опустился на колени, рассчитывая слизать капли с горлышка. Однако пристав просто отодвинул кувшин и пригрозил врезать, если я не сяду ровно.
К закату глотка горела от жажды. Ноуэлл ускакал в сторону Рид-Холла. С наступлением сумерек стрельба прекратилась. Оставив самого молоденького артиллериста караулить пушку, остальные развели среди рощи костер и стали готовить ужин. Капитан Хоррокс тоже уехал, наверняка рассчитывая провести ночь в удобной постели.
Судебные приставы оттащили меня под деревья, и все мы, вместе с Барнсом и Кобденом, уселись на некотором расстоянии от разведенного солдатами огня. Приставы и сами разожгли не большой костер, но есть им было нечего. Спустя какое-то время солдат подошел и спросил, не голодны ли мы.
— Будем очень признательны, если поделитесь с нами, — ответил Барнс. — Я думал, к вечеру все закончится и я поужинаю в Риде.
— Эта башня оказалась крепким орешком, — сказал солдат. — Но не беспокойтесь, мы пробьемся. Кое-где уже видны трещины. Завтра проломим стену еще до полудня, а потом начнется потеха.
Вскоре Барнс, Кобден и судебные приставы набросились на тушеного кролика, но перед этим, многозначительно подмигивая, поставили миску на траву передо мной.
— Ешь, парень, — сказал Кобден.
Но когда я встал на колени и приблизил к краю рот, плошку выхватили, и еда полетела в костер.
Все расхохотались, словно над остроумной шуткой, а я сидел, страдая от голода, жажды и глядя, как моя порция кролика шипит в костре. Заметно стемнело, сгустились облака. Я не надеялся сбежать, потому что охранять меня решили по очереди, да и солдаты наверняка выставили караул.
Полчаса спустя все уснули, на страже остался Кобден. Барнс громко храпел с открытым ртом. Приставы вырубились, едва растянувшись на траве.
Я же и не пытался уснуть. Руки болели в тугих, тяжелых колодках, мысли обо всем происшедшем безостановочно крутились в голове — о столкновениях с Вюрмальд и Тиббом, о провале попытки спасти бедного отца Стокса. Впрочем, Кобден даже не думал позволить мне отдохнуть.
— Если я должен бодрствовать, парень, то и ты спать не будешь! — заявил он, для убедительности пнув меня.
Однако через некоторое время стало ясно, что ему трудно бороться с дремотой. Он часто зевал и расхаживал туда-сюда, время от времени останавливаясь, чтобы снова ударить меня. Это была долгая, тягостная ночь, однако примерно за час до рассвета Кобден сел на траву; глаза у него остекленели; голова то и дело опускалась, но каждый раз, вздернув ее и очнувшись, он устремлял на меня злобный взгляд, словно я был виноват в его мытарствах. После того как подобное повторилось четыре-пять раз, голова его наконец свесилась на грудь и послышался негромкий храп.