Битва за империю
Шрифт:
Об образовании речь зашла. О том, что в Италию, во Францию, в Англию даже – все учиться едут, а в Константинов град – все меньше и меньше. Даже уже и в Мистру – и то уже меньше и меньше охотников, а ведь, казалось бы, там – сам Гемист – Георгий Плифон, знаменитый философ, богослов, ученый. Значит, надо поднимать престиж ромейского образования на ту высоту, где он когда-то был.
О ремеслах. В первую очередь поддерживать те, что имеют ярко выраженный спрос за рубежом – стеклодувное производство, шелк, бумажные мельницы. Чтоб не только хлеб, мед да рыбу продавать в иные страны, но и продукцию
В общем, говорили о многом. Не за один раз, конечно, собирались часто. И не только говорили, но и действовали.
На одном из собраний, когда речь вновь зашла о некомпетентных чиновниках, Алексей, неожиданно для себя горячо поддержанный Алосом Навкратосом, предложил позвать на пост главного финансиста Жака Керра, на другом доместик схол Запада завел речь о необходимости нового налогового кадастра – катастиха, куда предложил включить все заново переписанные владения, включая не только поместья – проастии и икопроастии, – но и частные владения, отданные в управление какому-либо лицу – эпискеписы.
А как-то раз заговорили о правах человека! Вот уж Алексей удивился – ну надо же! Тему, кстати, подняла Марика, поведавшая всем присутствующим какую-то страшную историю. Шла, мол, как-то домой мимо площади Тавра, смотрю – а там чуть ли что не побоище! Стражники, десятники, сотники – сгоняют тупыми концами копий толпу, ловят кого-то. И добро бы жулика или вора, так нет же!
– Представляете, люди просто-напросто пели себе песни о базилевсе, не особенно-то и ругательные… ну, если и ругали чуть-чуть – так не просто так, за дело. И их – за это! – в тюрьму!
– Все правильно, – покивал Филимон. – Закон об оскорблении величия еще никто не отменял.
– А вот я думаю, давно надо его отменить! – волнуясь, вскрикнула девушка. – По моему мнению, он власть только позорит. Народ уже открыто говорит – не умеют править, так хоть рот заткнуть. Стыдоба! Вот бросили в темницу Игнатия Фламина – господи, да разве ж можно было совершить что-то более глупое? Игнатий Фламин – поэт, певец, философ – известный каждому… ну буквально каждому… и почти каждым – он любим!
Почти как Высоцкий, – подумалось вдруг Алексею. А ведь – и впрямь… Ну-ка, власти б году в семьдесят восьмом арестовали Высоцкого… за его песни! Бред! На что уж косной – по мнению многих – была брежневская власть, – а и она подобных глупостей не допускала.
– Считаю, что всех, брошенных в темницы во исполнение закона об оскорблении величия, надобно выпустить, – дождавшись тишины, громко произнес протокуратор. – И чем раньше – тем лучше. Ибо власть, боящаяся народного смеха – слабая, глупая власть. И пускай народ смеется над базилевсом… Да-да, что вы так смотрите? Пускай! Лучше смех, чем апатия и ненависть. Лучше смех… – оратор обвел притихшую залу пристальным насмешливым взглядом. – Не могу советовать, но на месте базилевса я бы выпустил всех, а Игнатия Фламина – так проводил бы и лично. И даже бы извинился!
– Что за чушь ты несешь, Алексей?! – покраснев, вскинулся Филимон. – Да знаешь ли ты…
– Тихо, мой верный протопроедр. – Человек в черной маске неожиданно встал, медленно положив руку на плечо Филимона Гротаса.
И так же медленно снял с лица маску…
– Я отпущу всех этих людей, – негромко
Собравшиеся, в том числе и Алексей, затихли в немом изумлении, увидев, услышав, узнав… императора Константина…
Глава 17
Лето—осень 1450 г. Константинополь
Мысль разумная одна лишь
Много рук людей связала…
…Палеолога!
Император сдержал свое слово, и протокуратор Алексей Пафлагон, по долгу службы, присутствовал при сем вместе с протопроедром Филимоном Гротасом. Забавное было зрелище!
Первым базилевс велел привести мессира Чезини. Уселся в высокое резное кресло, в то, в котором обычно сидел хозяин кабинета Гротас, ну уж сейчас-то ему пришлось скромненько стоять в углу, вместе с Алексеем, доместиком схол Запада Романом Исихавром и эпархом Николаем Мардоном – с виду – тусклой, ничем не примечательной личностью, на самом же деле – человеком умнейшим и отъявленным хитрецом, попавшим на столь важный пост путем целой серии интриг и подсиживаний.
Оглядев всех, император кивнул на тянувшуюся вдоль боковой стены лавку:
– Садитесь, господа. Начнем!
В высоких золоченых шандалах, потрескивая, ярко горели свечи.
Туринец вошел в помещение, высоко вскинув голову, видно, был уверен в силах своих сторонников. Красивое, надменное лицо его с благородной сединой на висках являло собой смесь самодовольного нахальства и спеси… которая тут же слетела, едва Чезини узнал императора.
– Базилевс?! – Содержатель притона глубоко поклонился, незаметно потирая затекшие от только что снятых цепей запястья.
– Не ждали увидеть меня, синьор Чезини?
– Честно говоря – нет, – растерянно произнес итальянец, впрочем, он быстро взял себя в руки. – О! Это такая честь для меня. Позволю себе спросить: все эти люди…
– Все эти люди явились, чтобы присутствовать при вашем освобождении, синьор распространитель гнусности и пороков! – сверкнув глазами, жестко сказал базилевс. – Да-да, вы не ослышались, синьор аферист! Могу сказать – вам улыбнулось счастье.
– О, не могу поверить, что…
– Хватит болтать! Слушайте меня внимательно. Начиная с завтрашнего дня вы займетесь приятным и обычным для вас делом – организацией притонов. В тех местах, кои укажет вам сей достойный господин. – Базилевс кивнул на Алексея. – Запомните условие – все набранные вами падшие девушки должны хорошо понимать турецкую речь! Но – никогда никому не показывать, что они ее знают.
– Понял вас, мой господин. – Чезини снова поклонился. – Осмелюсь добавить… турки любят и мальчиков.
– Мальчики тоже должны говорить по-турецки! Надеюсь, вам понятно зачем? Подробности обговорите с протопроедром уже сейчас.
Встав с лавки, Алексей прижал руку к груди и, почтительно склонив голову, осведомился, позволено ли ему будет пройти с мессиром в смежную залу для разговора.
– Я же сказал – сейчас! – махнул рукой базилевс. – Идите, идите… Как закончите, выведите итальянца через запасной выход и возвращайтесь к нам.