Битва
Шрифт:
— Сир, Лавилль возвращается...
Молодой офицер в роскошном мундире гнал лошадь галопом. Чтобы скорее доставить известие, он перемахнул через изгородь на краю поля и, едва дыша, выпалил:
— Господин герцог де Риволи, сир...
— Убит?
— Он отбил Асперн, сир.
— Значит, ему пришлось отдать эту чертову деревню?
— Он ее отдал, но потом захватил снова, сир. Особенно отличились гессенцы из Рейнской конфедерации.
— И что теперь?
— Его положение выглядит достаточно надежным.
— Я спрашиваю вас не о том, как выглядит его положение, а о том, что он сам о нем думает!
— Господин герцог сидел на поваленном дереве и выглядел совершенно
Император промолчал, молодой адъютант раздражал его. Резким движением Наполеон повернул лошадь и во главе свиты вернулся к штабу, где его ждал Бертье, моливший бога, чтоб шальное ядро не задело императора. Начальник штаба подал Бонапарту руку и помог слезть с норовистой лошади, на которую тот уже не раз жаловался.
— Бертье, отправьте генерала Раппа на помощь герцогу де Риволи, он нуждается в поддержке, — немедленно распорядился император.
— Но он генерал вашего штаба, сир.
— Я знаю!
— С какими войсками?
— Дайте ему два батальона фузилеров моей Гвардии.
По знаку императора два адъютанта развернули большую оперативную карту, и Наполеон углубился в ее изучение. Со вчерашнего дня ничего не изменилось: фронт изгибался дугой от одной деревни до другой, упираясь концами в разлившуюся реку. Нужно было сохранить эту диспозицию до наступления ночи, чтобы под покровом темноты всеми силами отойти на остров Лобау. Наполеон понимал: время раздумий прошло, пора было бросать в бой Гвардию, до сих пор находившуюся в резерве, и спасать положение. Бертье, закончивший инструктировать Раппа, доложил последние сведения:
— Буде забаррикадировался в Эсслинге, сир. Его люди заняли позиции для стрельбы, но пока ему ничто не угрожает. Эрцгерцог бросает основные силы против нашего центра. Он сам руководит наступлением двенадцати батальонов гренадеров Гогенцоллерна...
— Что со снабжением?
— Даву переправляет нам боеприпасы на лодках, но гребцы с трудом справляются с течением ниже острова.
— Как дела у Ланна?
— С докладом прибыл его адъютант, ваше величество, — Бертье указал на капитана Марбо.
Сидя на ящике, адъютант Ланна щипал корпию, чтобы перевязать рану на бедре. Рана кровоточила и окрашивала лосины в красный цвет. Император воскликнул:
— Марбо! Только адъютанты генерал-майора имеют право носить панталоны красного цвета!
— Сир, я претендую лишь на одну штанину!
— Что-то частенько вы на нее претендуете!
— Ничего серьезного, сир. Так, царапина...
— Что слышно у Ланна?
— Силами батальонов Сент-Илера он пробивается к Эсслингу.
— В лоб?
— Сначала венгерские гренадеры напугали наших новобранцев: им еще не доводилось видеть таких рослых и усатых молодцев, но его превосходительство успокоил молодежь: «Мы не хуже, чем при Маренго, а противник не лучше!»
Император недовольно поморщился, и его голубые глаза на несколько секунд стали серыми — у него, как у котов, цвет глаз менялся в зависимости настроения. Маренго? Ланн привел неудачный пример. Конечно, пехота Дезе [91] одержала верх над гренадерами генерала Зака, теми самыми, которых вел сегодня в бой эрцгерцог Карл, но это отнюдь не решило исход сражения. Окончательную точку в битве поставила атака кавалерии Келлермана [92] , но что было бы, подоспей вовремя армейский корпус австрийского генерала Отта? Наполеон подумал об опоздавшем Даву. От чего зависит победа? От опоздания, порыва ветра, капризов реки.
91
Луи
92
Франсуа Этьен Келлерман (1770-1835) — французский полководец, дивизионный генерал (1800). Сын маршала Франции Франсуа Кристофа Келлермана. Был пожалован графом, позже унаследовал титул герцога де Вальми. Был адъютантом своего отца, в 1796 году — генерала Бонапарта. Командуя кавалерией, отличился при переходе через реку Тальяменто (16 марта 1797 г.), а также при Маренго. Тяжело ранен при Аустерлице; участвовал в кампании 1813 года. С 1820 г. член палаты пэров.
— Убедитесь сами, полковник.
Генерал Буде впустил Лежона в дощатый наблюдательный пункт, сколоченный из стенок шкафов и крестьянских ларей. Отсюда открывалась широкая панорама поля сражения; наблюдатель мог следить за всеми перемещениями вражеских войск, не подвергая себя излишнему риску. Лежон воспользовался предложением генерала и посмотрел через амбразуру на подступы к деревне.
Буде устало сообщил:
— Скоро на нас навалятся еще несколько полков. Эрцгерцогу не удалось прорваться через батальоны Ланна и эскадроны Бессьера, поэтому он решил ударить по Эсслингу, вполне обоснованно предположив, что его оборона слабее. Нас замучили бесконечные артиллерийские бомбардировки и ружейный огонь. Солдаты не выспались, голодны и начинают нервничать.
Лежон смотрел, как венгерские полки в атакующем порядке приближаются к деревне. Скоро они обрушатся на хилые баррикады и мощной волной сметут их вместе с немногочисленными защитниками. Сильно потрепанная дивизия генерала Буде не сможет оказать должное сопротивление превосходящим силам противника. В гуще пехоты, в окружении гусарских меховых шапок со знаменем в руке ехал сам эрцгерцог, лично возглавивший штурм Эсслинга. Молчаливые часовые из вольтижеров с подавленным видом наблюдали за развертыванием вражеских войск.
— Доложите об этом его величеству, — попросил генерал. — Вы все видели и поняли. Если в ближайшее время я не получу помощи, нам конец. Захватив Эсслинг, австрийцы обеспечат себе выход к Дунаю. За тем лесом в ожидании своего часа роет копытами землю кавалерия Розенберга, через эту брешь она сможет прорваться к нам в тыл и отрезать от основных сил. В окружении окажется целая армия.
— Я уеду, генерал, но что будете делать вы?
— Оставлю деревню. В конце аллеи стоит большой хлебный амбар с толстыми каменными стенами, узкими окнами и дверями, обитыми листовым железом. Я уже приказал снести туда остатки боеприпасов и пороха. Попробуем продержаться там, сколько сможем. Это настоящая крепость.
В нескольких метрах от них упало пушечное ядро и с шипением завертелось, как волчок. За ним последовало второе, потом третье. Стенка дрогнула и обрушилась. По крыше побежали рыжие язычки пламени. Генерал Буде провел рукой по осунувшемуся лицу.
— Поторопитесь, Лежон, начинается...
Полковник вскочил в седло, но Буде положил руку на стремя:
— Скажите его величеству...
— Да?
— Что видели все своими глазами.
Лежон пустил лошадь галопом и вихрем помчался по главной улице Эсслинга. Глядя ему вслед, Буде пробормотал: