Black & Red
Шрифт:
– Мне давно уже не десять. Мне сорок два года. И мне нет нужды что-то кому-то говорить, потому что сейчас говорят за меня – доносят, перетолковывают, шепчутся за моей спиной, обсуждая мои поступки, мое поведение. Моя жена… когда она была тут, у вас, она ведь спрашивала – нормален ли я? – Жуковский подошел к сидящему в кресле Деметриосу. – Ей не терпится услышать официальное подтверждение того, что я псих, потому что у нее сразу будут развязаны руки и совесть мучить перестанет.
– Ха, моя жена тоже считала, что я… ну не то чтобы полный псих, но близко… Это она ведь настояла, чтобы я сюда ходил, – хмыкнул
Жуковский вздрогнул.
– Я встречался с одной, а она нас выследила. Дождалась девчонку мою в подъезде и… Не верите? Я вчера в милиции был, там мне сказали. Мою жену поймали, когда она Надьку пыталась прикончить. Надька у меня работает секретарем, бумажки подшивает, счета… Я с ней ни разу никогда. И мыслей даже таких не имел, она не в моем вкусе. А жена и ее приревновала… Пыталась убить. Что смотрите? Не верите? Ты вот что уставился? – Гай резко обернулся к Ермакову. – Думаешь, не знаю? Мне следователь сказал, скрывать не стал, кому я всем этим дерьмом обязан… Только как ты там, на Узловой, оказался, интересно? Я ведь сюда сегодня не к вам, Игорь Юрьевич, приехал, я вот на него – героя хотел взглянуть.
Он поднялся. Встал и Ермаков.
– Вы сказали – Узловая? Это случайно не по Киевскому шоссе? – тревожно спросил Жуковский.
– По Киевскому, – ответил Ермаков.
– Дача, где я жил… она как раз там и была. Мать после смерти отца ее продала. Надо же… Я там пацаном каждую тропку знал. Мы там с Алешкой… – Жуковский запнулся. – Ваша жена, Гай… раз ревновала, раз на такое пошла из-за вас, значит… вы не безразличны ей. А моя… она же только и ждет, чтобы я сдох или с собой покончил. Тогда руки у нее будут развязаны. И она уйдет к нему, женит его на себе. Братца женит… Просто развестись – неудобно – слухи, пресса, его карьера, номенклатурный прессинг, а вот если я сдохну и она станет вдовой, то…
– Вы городите чушь, – резко оборвал его Деметриос.
– Это вы городите чушь, доктор. Уши у нас опухли от всей этой вашей зауми. А я… мне не надо объяснять. Я и так вижу. Я знаю! Она думает только о нем. Она вообще изменилась до неузнаваемости. Мобильник свой от меня прячет, чтобы я не понял, что он ей звонил… Да вы ее лица не видели. Все можно понять по лицу… Она вам сказала, что мы поссорились? А это была не ссора. Я привез ее к нему. Сам привез, отдал. А она домой вернулась. Потому что так – вот так – это им не подходит. Ему ТАК жениться не к лицу. А вот если бы я сдох, то… То все для них отлично бы устроилось. Только они ошибаются, крупно ошибаются, я подыхать пока не собираюсь. Скорее уж… – Жуковский неожиданно истерически всхлипнул, – скорее уж кто-то другой в ящик сыграет.
– Успокойтесь, выпейте воды, – Деметриос протянул ему стакан с минералкой. – Вы не правы, заблуждаетесь, но сейчас мы не будем об этом говорить, вам надо успокоиться. Нам всем надо успокоиться. И вам, Гай… Мне жаль, что в вашей семье такая беда, но что поделаешь, нужно с этим жить, нужно бороться. Для начала наймите для вашей жены хорошего адвоката. Да, сегодня, видимо, не самый лучший день для сеанса. И поэтому мы сейчас закончим. Я вас только очень прошу об одном. Я бы не хотел, чтобы вы прерывали курс. Мы с вами прошли уже половину пути и кое-что важное прояснили для самих себя, хотя не обошлось
Жуковский из кабинета прошел в туалет. И долго не выходил оттуда. В туалете хлестала из крана вода. Ираида Викторовна чутко прислушивалась к ее шуму. Когда Гай и Ермаков покинули приемную, она шепотом спросила у Деметриоса: скопировать ли ей запись сеанса (как всегда, сеанс записывался на диктофон).
Жуковский покинул офис последним. Деметриос наблюдал из окна, как он садится в свой «Фольксваген».
«Фольксваген» тронулся с места, медленно двинулся по Калашному переулку вниз, в направлении Нового Арбата, и на перекрестке внезапно остановился, замер. Как будто в баке разом кончился бензин или же у его водителя случился сердечный припадок. Но это было ни то и ни другое. Причина остановки была поистине НЕВЕРОЯТНОЙ.
Глава 31
«Браунинг»
Владимир Жуковский плюхнулся на сиденье «Фольксвагена», включил зажигание. Машина лениво поползла по переулку. На сиденье рядом лежал плащ и портфель. И что-то еще там было.
Жуковский нехотя глянул. И тут же судорожно нажал на тормоз. НА СИДЕНЬЕ ПОВЕРХ ПЛАЩА ЛЕЖАЛ НЕБОЛЬШОЙ АККУРАТНЫЙ ЧЕРНЫЙ ПРЕДМЕТ. ЭТО БЫЛ «БРАУНИНГ».
Жуковский почувствовал, что ему нечем дышать, хотя окно в машине было открыто и вечерняя свежесть не могла сравниться ни с каким «климат-контролем». Казалось, это какой-то фантом, видение. Жуковский даже зажмурился: вот сейчас все пройдет. Но ЭТО не прошло, не исчезло. Он коснулся рукоятки, ощутил холод металла. «Браунинг» не привиделся, он был пугающе реален. Больше того: «Жуковский» СРАЗУ ЕГО УЗНАЛ. Это был тот самый «браунинг»…
Сотни раз он брал его в руки – ТАМ, ТОГДА, извлекая из тайника в серых камнях, развертывая завядшие лопухи, вдыхая этот ни с чем не сравнимый запах оружейной смазки. Это ТОТ САМЫЙ «БРАУНИНГ», и вот доказательство – на левой половине его рубчатой рукоятки небольшой кусочек выщерблен.
Жуковский ощутил пальцами эту щербинку, этот изъян. Ему захотелось выскочить из машины – потолок давил его. Но «браунинг» – воображаемый, книжный, а ныне такой реальный, плотно лег в его ладонь.
Он проверил обойму. Там было шесть патронов – КАК ВСЕГДА, ШЕСТЬ – седьмого патрона недоставало.
Господи боже, оружейная смазка… Он испачкал руки… Поискал глазами, чем бы вытереть их – сорвать пук травы, он всегда так делал – ТАМ, ТОГДА, в том заброшенном ничейном саду. Он был за рулем своей машины и одновременно снова там – в двух ипостасях, в двух возрастах: зрелом и юном. И содранная коленка, намазанная зеленкой, саднила. И солнце припекало сквозь кроны старых яблонь. Солнце… А тут темень сгущалась, и горели огни витрин. Из шашлычной на углу Калашного выходили сытые посетители, рассаживались по машинам, разъезжаясь домой.
И надо было как-то завершить, КОНЧИТЬ ВСЕ ЭТО. Выбраться из укрытия в камнях, выйти на тропинку, потому что там уже слышались знакомые шаги, родные шаги. Выйти, вскинуть пистолет – только и всего-то, – вскинуть, как он делал это сотни раз в злых своих снах, и нажать на спусковой крючок этого чудесного грозного «браунинга», книжного, выдуманного когда-то…
Выдуманного… Тогда что же ЭТО, что так покойно и ладно лежит сейчас в руке? Тогда что же ЭТО, что так искушает? Откуда оно взялось?!