БЛАТНОЙ
Шрифт:
Кого ни спросишь - у вcex указ.
Взгляни, взгляни в глаза мои суровые,
Взгляни, быть может, последний раз.
— Тихо!
– прикрикнул конвоир.
– Петь и громко разговаривать в поездке запрещено. Вы что, не знаете?
— А куда нас, кстати, везут?
– поинтересовался я.
– Что-то уж очень долго…
— На вокзал, - ответил, погромыхивая ключами, конвоир.
– Поедете туда, где девяносто девять плачут, а один смеется… да и то - начальник режима.
— Ну что за проклятые времена, - сказал тогда Бровман, - мало того, что создали режим, еще и специальную должность придумали. Начальник режима! Это кто же? Уж не сам ли Иосиф Виссарионович?
Таков
3
Холодная Гора
Сутки спустя я находился уже в Харьковской центральной распределительной тюрьме - на самой крупной пересылке Украины.
Знаменитая эта тюрьма господствует надо всем городом; она видна издалека. Угрюмая и громоздкая, она стоит на возвышенности, которую харьковчане окрестили (и вероятно не случайно!) Холодной Горой.
Отсюда расходятся железные дороги во все концы державы - на четыре стороны света… Тюрьма эта, как гигантский насос, неустанно перекачивает людские массы с юга на север и с запада на восток. На Дальний Восток и на Крайний Север.
Этапы движутся беспрерывно, сплошным потоком; прибывают сюда из теплых краев и уходят в тайгу, к погибельным снежным тундрам, к побережьям студеных морей. Холодом веет от одной только мысли об этом, и от каменных стен тюрьмы тянет сыростью и ознобом, и негде согреться иззябшей душе.
И все-таки здесь, на Холодной Горе, тоже есть свое «теплое» место. Одна из камер огромной этой пересылки называется «Индией». Экзотическая эта камера, как правило, угловая и на самом верху.
Здесь, в Индии, помещаются блатные: чистая порода, аристократия, отборный сорт!
Тюремное начальство старается не допускать блатных в общие камеры и предпочитает держать их отдельно, поближе к дозорной вышке, к ее пулеметам и прожекторам. Отбор производится сразу же, по прибытии очередного этапа; арестантов выстраивают в коридоре, велят им раздеться до пояса, а затем придирчиво осматривают каждого, ищут следы татуировок.
По ним - по этим росписям - администрация безошибочно узнает уголовников: в преступной среде татуируются почти все! Наколки являются здесь своеобразным кастовым признаком, свидетельством рыцарственности и щегольства.
— Расписной, - говорит коридорный, выудив из молчаливой шеренги такого шеголя, - цветной! Выходи, давай топай к своим.
«Петушки к петушкам, а раковые шейки - в сторону», - так на жаргоне формулируется эта процедура… Я попал к «раковым шейкам» мгновенно, едва только снял рубашку.
Надзиратель увидел на моем плече крестовый туз, прищурился и выразительно махнул рукой: выходи!
Партнерам моим повезло: Цыган вообще не имел татуировок, а у Резаного на руках были изображения якоря и наяды - наколки, распространенные, преимущественно, среди моряков. Да и одет он был соответственно - носил тельняшку и клеш (так любит одеваться одесская шпана).
— Матрос?
– спросил его надзиратель.
— Так точно, - гаркнул Резаный, выпячивая грудь.
— За что попался?
— За драку в порту.
— Хулиган, значит.
— Да нет, - потупился Резаный.
– По недоразумению… Самому стыдно.
— Ладно, - проговорил надзиратель. Он мог, конечно, проверить его слова, но не стал, поленился: для этого надо было идти в канцелярию, рыться в бумагах, отыскивать формуляр.
– Рожа у тебя дрянная, ненадежная, но ладно!
Уходя, я посмотрел
«Зверехитрым племенем» называют себя заключенные. Сказано это метко.
Опытный арестант (в данном случае - житель «Индии») и в самом деле хитер и изворотлив, как зверь, как загнанный зверь.
Он загнан в неволю, лишен элементарных и привычных вещей. Лишен, по существу, всего… И тем не менее он ухитряется, обходя любые запреты, иметь в тюрьме все самое необходимое.
Осколок закопченного с одной стороны стекла используется здесь как зеркало. Его применяют также в качестве своеобразного перископа: привязывают к щепке или к карандашу и, ловко просунув в волчок (круглое смотровое отверстие в двери), обозревают таким образом коридор.
Следят за коридором, за надзирателями по разным причинам, например, во время картежной игры.
Она запрещена и преследуется - это естественно. Карты отбираются при обысках решительно и беспрекословно, и все-таки игра эта процветает несмотря ни на что!
Арестантские карты миниатюрны - длиною сантиметра четыре, не более того. Они фабрикуются из самого разного материала (в лагерях из березовой коры, в тюремных застенках из папиросных мундштуков).
Аккуратно приготовленные листки склеиваются по двое и кладутся под пресс: они должны быть плотными и упругими, как настоящие, всамделишные игральные карты!
Клейстер добывается из хлеба, из казенной и скудной пайки. Хлеб размачивают и затем протирают сквозь тонкую тряпку; на оборотной ее стороне проступает густая и липкая масса - это и есть знаменитый тюремный универсальный клей! Он обладает редкостной вязкостью и, высыхая, становится твердым, как кость. Годится он не только для карт: из него мастерят здесь шахматы, игрушки и даже курительные трубки…
Секрет этого клея на Руси известен издавна и переходит из поколения в поколение. Когда-то им пользовались декабристы, сахалинские каторжники, затем народники и большевики. (Во всех учебниках по истории партии, например, поминается ленинская «чернильница», сделанная из хлеба и наполненная молоком.) Теперь молока в российских тюрьмах уже не встретишь - не те времена!
– но сами тюрьмы стоят нерушимо, они будут вечно существовать, а значит, и этот секрет не угаснет, дойдет до отдаленных потомков и пригодится многим.
Но вернемся к картам.
Итак, листки склеены. Теперь предстоит разметить их по мастям, нанести на каждый из них соответствующее изображение.
Картежных мастей, как известно, две: красная и черная. Эти краски изготовляются из крови и из сажи.
Кровь получить нетрудно; дело это пустяшное, не стоящее разговора. А вот как приготовить сажу? Тут необходим огонь, а спичек, как правило, в камере нет. (Начальство выдает их заключенным крайне неохотно и строго по счету.)
И все же арестанты - зверехитрое племя!
– справляются с этой задачей на редкость легко и просто.