Бледный
Шрифт:
— Еле тебя разглядел в тумане… Нынче твой звёздный час? — спросил он, не ожидая ответа, — так, словно констатировал факт.
Банк основали в девяносто третьем. Тогда к председателю заходили прямо с улицы, стены были грязные, двери дерматиновые, всё ещё сохраняло советский простецкий стиль. Но тогда уже появились миллионеры, желавшие открыть счёт. В девяносто шестом председатель погиб. Новый не был актёром — был дипломатом и в девяносто седьмом бежал в Англию. Третий их председатель — специалист из Гарварда. Помещения гламурованы, сплошь изыск, порядок. Служащие в костюмах.
— Придёшь в субботу? — спросил Девяткин, сунув пропуск охраннику.
— Неприятный день, — сказал Сытин. — Все едут за город… Но что делать? Надо отпраздновать юбилей безумия. Брак — безумие и попытка каждого пола взорвать другой, для чего живут вместе в ненависти-любви.
— Придёшь?
— Приду.
— Знаешь, — Девяткин сказал вдруг, — что-то со мной сегодня… то ли не выспался, то ли клоун…
— Клоун?
— По воздуху прилетел.
— Радио, — сказал Сытин, — передало, на Рублёвке к вице-премьеру тоже прилетел клоун, но вздумали подойти — и он лопнул.
— Клоун — пустяк, — прервал Девяткин. — В воздухе чего только нет… Ведьмы, тарелки… Но тут другое… Не объяснить. Жил-жил — оказывается, не так. Впрочем, нет доказательства, что не так. Предчувствие…
Сытин тронул его плечо. — Поговорим потом. Помни: собака лает, а караван идёт. Это психический сбой. Крепись. У психики свои законы, у жизни — свои. В нас порой титанические страдания, муки Тантала — но кто их видит? Видят: пришёл, поработал, ушёл. Психики не видать. Её видать в деле. Если не проявляется — не дозрела и не должна тебя волновать.
— А вдруг психика, — заявил Девяткин, — важнее дел? Срыв в ней может быть оттого, что нечто эдакое близко? Есть же механизм предчувствий?
Сытин поправил очки:
— Пей пиво и будь спокоен. Обговорим всё…
И был таков.
Девяткин вошел в кабинет, сел, включил компьютер и, упершись в стол локтями, стал потирать лоб. Он чувствовал: не может работать, может лишь думать о психике, что «дозревает», как сказал Сытин, о клоуне, тумане и прочей мистике… Взял сотовый.
— Лена… — сказал он, не зная, что хочет и для чего звонит. — Катя где?
— Уехала с папой. Я намекнула, что у тебя скоро отпуск, мы летим в Грецию. Он предложил Гавайи.
— Опять за его счёт? — спросил Девяткин.
— Ради меня! Ты трудишься, у тебя новые впечатления, а все мои впечатления — кухонная плита. Мне скучно. Чувствую, что я нуль… Хочу на Гавайи, хотя б потому, что Дашка была там, а я не была! Хмыкает и намекает, что ты отстой и жизнь видела лишь она.
— Дашка твоя подруга и тебя любит. Все ваши пикировки шуточны… Заезжать за Катей? — спросил Девяткин.
— Пусть она с дедом. Куда ему девать время? Ты давай пораньше, я буду ждать, соскучилась… Выкроим на себя часок… Клоун, веришь, — Лена смеялась, — будто подслушивает…
Связь прервалась. Он повторил звонок, услышав, что абонент вне зоны доступа. Ничего не могло случиться. Так уже было. Сотовая загружена. Лену попросту отключили,
«Ведь животное!» — вдруг ожгло его. Что, ценность в животных нуждах? Сытинское «Пей пиво и будь спокоен» — что, не животный подход? Сытин не глуп. Он мудр. Девяткин часто шёл к Сытину за советом. Вот и сегодня тот озвучил важную мысль, и суть её не в том, что психику, производящую сумбур, надо давить, а в том, что Сытин тоже мучается внутренними проблемами, не справляется с ними и, выбрав позицию стоика, побеждает их гордостью. Стоики говорили, что, если умер твой близкий и ты терзаешься, вспомни, что все умрут и сам умрёшь. В мире царствует неизбежность; терзания не помогут. Не унижаясь, смотри в лицо року. Девяткин, в это туманное утро из-за клоуна вдруг ощутивший безвыходность и никчёмность судьбы, должен таиться, прикидываясь спокойным?
Кому надо, чтоб он молчал?!
Неужели о крахе жизни лучше молчать?!
Неужели крах жизни, нашедшей приют в его теле, не должен вызвать сочувствия остальных, тоже мучимых жуткой данностью? Ты — функция, а твоя уникальная, бурная, алчущая чуда жизнь, точно пар, замкнутый в паровозном котле, вместо свободных великих промыслов служит лишь приводом неких схем? Сытин решил быть приводом?
У Девяткина лежала в столе стопка журналов, и в одном из них среди фотографий модных девушек и роскошных предметов была также модель, шествующая в косой юбке. Всё в ней говорило о счастье, и ничего не было, что хотелось бы убрать, ни одна деталь не казалась лишней. Верный и любящий муж, он порой поглядывал на девушку в косой юбке и чувствовал, как его выворачивает не сексуальное чувство — сверхсексуальное!
В ней была Абсолютная Совокупная Женственность.
Его физическое тело доходило до исступления. Нападала тоска, давила, твердя, что ему модель в косой юбке не встретить, а если встретить, она не даст дотронуться до себя, её среда — звёзды из Голливуда, роскошь, молодость и изыск. Он не хотел с ней секса. Он хотел поклоняться ей. Как вельможи китайской императрицы, он хотел, чтоб ей делали куннилингус все в мире. Ему б хватало просто касаться её колен. Его жажда возрастала при мысли, что он умрёт, но никогда её не встретит. И он завидовал тем, кто с ней. Такие ведь были, были! Но он не из их числа. Поэтому он отказываться признать законы, определившие их в разные несовпадающие социальные… экзистенциальные круги!
Потому что его жизнь — гнилушка перед её сиянием. Он понять не мог: отчего ему не суждено с ней быть? Почему он сер, блёкл, а она прекрасна?
Кому так надо?
Кому надо, чтоб миллиарды мучились оттого, что бессильны прибавить себе таланта, денег и прелести?
Почему кругом серость?
Что за порядок, установивший этот жуткий статус кво?
С ним случился просто шок, когда он увидел клоуна. Это — знак. К нему залетела не игрушка, но автопортрет — блёклый, сморщенный клоун.