Блэк
Шрифт:
— Послушай, — сказал другой голос, — прими, наконец, какое-нибудь решение: или отдай его собаку этому старому сумасшедшему, или пошли его подальше; но — тысяча чертей! — давай спать! Ночь создана для сна, особенно когда путешествуешь в мальпосте.
— Ладно, — ответил первый голос, — я оставляю Блэка.
Этот двойной вызов произвел на шевалье эффект электрического шока.
Его нервы, уже раздраженные той дорогой, что ему пришлось проделать, сжались в комок, и, не думая о двойной опасности, которой он мог подвергнуться, затевая
— А! значит, я старый сумасшедший! А! вы оставите себе Блэка! Ну, это мы еще посмотрим!
— О! Это будет видно очень скоро, — произнес тот из двух пассажиров, который, похоже, был сторонником крайних мер.
И, взяв шевалье за шиворот, он грубо оттолкнул его назад.
Но желание сохранить животное, которым он так сильно дорожил и в отношении которого питал такое страшное суеверие, удвоило силы шевалье, и как бы резок ни был толчок, он не только не заставил его разжать руки, но, казалось, даже и ничуть не поколебал.
— Берегитесь, сударь! — сказал шевалье со своеобразным достоинством. — Среди порядочных людей или среди военных…
— Что одно и то же, сударь, — парировал обидчик.
— Не всегда, — ответил шевалье. — Среди благородных людей или среди военных, кто замахивается, тот бьет!
— О! как вам угодно, — сказал молодой человек. — Что же, если вас может удовлетворить только это, то я признаю, что я на вас замахнулся… или ударил, как вам больше нравится.
Шевалье уже собирался достать из кармана карточку и ответить на вызов, он уже даже приступил к её поискам, когда молодой человек, который, казалось, был призван играть роль миротворца, воскликнул:
— Лувиль! Лувиль! ведь это старик!
— Ну, и что! какая мне разница, кто меня будит, когда я сплю, черт возьми! Этот человек не будет для меня Ии юношей, ни стариком, он будет моим врагом, тысяча чертей!
— Этот старик, господин офицер, — сказал шевалье, — такой же офицер, как и вы; и к тому же кавалер ордена Святого Людовика… Вот моя визитка.
Но карточку взял тот молодой человек, который, судя, но голосу, не желал ссоры, и, отодвинув своего друга из одного угла в другой, сказал:
— Послушай, сядь на мое место, а я пересяду на твое.
Офицер-грубиян, ворча, послушался.
— Я прошу вас, сударь, простить моего товарища: обычно он ведет себя, как хорошо воспитанный человек; но насладиться благими результатами полученного им воспитания можно лишь тогда, когда он бодрствует; а в данный момент, к несчастью, он во власти сна.
— И слава Богу! — сказал шевалье. — Его общество не слишком приятно. Но вы, сударь, вы со своей стороны заявили: «Я оставлю Блэка».
— Да, я сказал именно это.
— Так вот, а я вам говорю: «Отдайте
— У вас столько же прав на Блэка, как и у меня, ничуть не больше.
Произнося эти слова, путешественник слегка высунулся и оказался лицом к лицу с шевалье, и последний, уже испытавший сильнейшее удивление при упоминании о хозяйке Блэка, испустил крик изумления, узнав молодого человека.
Этим молодым человеком был Гратьен, виновник несчастья Терезы, совершивший в отношении ее это страшное преступление; вторым же офицером был тот, кто толкнул его на этот шаг.
Потрясение, испытанное шевалье, было так велико, что некоторое время он не мог вымолвить ни слова.
Казалось, случившееся с ним было предопределено самой судьбой.
И первым его порывом было выразить свою благодарность Блэку. Схватив его обеими руками, подтащив морду собаки к своим губам, беспрестанно целуя его, шевалье закричал:
— О! на этот раз больше не может быть никаких сомнений, это ты, мой славный Думесниль! да! безусловно, это ты! Ты помог мне найти моего ребенка, а теперь ты хочешь помочь мне вернуть ей честь и обеспечить ее будущее.
— Дьявольщина! — вскричал второй офицер, посчитавший свое обычное ругательство недостаточным для столь необычных обстоятельств. — Этот человек сошел с ума, и я сейчас позову кондуктора, чтобы он сбросил его с подножки. Вожатый! вожатый!
— Лувиль! Лувиль! — повторил его друг, заметно раздосадованный этой грубостью. Она тем более его рассердила, что теперь со слов самого шевалье он знал, что они имеют дело с дворянином.
Но кондуктор услышал, как его звали.
Он обернулся назад и, увидев человека, уцепившегося за дверцу мальпоста, принял его за грабителя, приставившего пистолет к горлу его пассажиров.
Не останавливая лошадей, он спрыгнул с козел и резко толкнул шевалье.
— О! о! — произнес тот, — не будьте так грубы, Пино!
Пино был одним из тех, кто поставлял провизию для изысканного стола шевалье в то время, когда шевалье еще думал о своей кухне. Пино, пораженный, отступил назад.
— Ну, да, черт возьми, кажется, мы с вами старые знакомые!
Пино уже стал узнавать шевалье, а услышав его любимое ругательство, он признал его окончательно.
— Вы, господин шевалье, на дороге в этот час?
— Безусловно, нет сомнений, это я.
— Да, я вижу, что это вы! Но кто бы мог подумать? Значит, вы больше не боитесь ни жары, ни сквозняков, ни сырости, ни ломоты в костях?
— Я не боюсь больше ничего, Пино, — сказал шевалье, который, будучи в состоянии нервного возбуждения, в самом деле мог бы подобно Дон-Кихоту вызвать на бой ветряные мельницы.
— Но к кому у вас дело здесь, на проезжей дороге?
— К вам, Пино.
— Как! ко мне?
— Да, да, да! к вам! Я прошу вас, Пино, остановите мальпост и позвольте мне десять минут поговорить с этим господином.