Блеск клинка
Шрифт:
Николас Миди, руанский каноник и одно из светил Парижского университета, произнес проповедь, которая была частью церемониала: Si quid patitur unum membrum, compatiuntur alia membra — Если один из верующих испорчен, страдает вся Церковь. Толпе проповедь показалась бесконечной. Жанна д’Арк преклонила колени у ног епископа. Он призывал ее помолиться, раскаяться, признать свои грехи. Наконец, он начал читать длинный приговор церковного суда, в котором перечислялись все ее грехи: ересь, раскол, идолопоклонство, общение с демонами, ее неполное раскаяние и новое впадение в ересь. Все это кончалось страшной
— Мы покидаем тебя, отрекаемся, отказываемся от тебя, — затем следовали менее жестокие слова, — но мы умоляем светскую власть смягчить приговор.
Эта формула сложилась так давно, что никто не помнил, как она возникла. В течение столетий она служила для смягчения судьбы многих несчастных преступников. Но в пятнадцатом веке она внушала ужас как из-за жестокости мирского суда, так и из-за легкости, с которой эта формула извращалась беспринципными прелатами.
Стоя на коленях перед епископом, Жанна возроптала:
— Епископ, я умираю по твоей вине. Если бы ты заключил меня в тюрьму Церкви, этого бы не случилось.
Она просила, чтобы ей дали распятие, но его не оказалось. Даже англичане недоумевали, почему епископ, обеспечивший доставку целой горы дров, что вовсе не было его делом, не смог найти распятие, которое, конечно, у него было. Английский солдат сделал грубый маленький крестик из двух веточек и подал ей. Она поцеловала его и спрятала под своим облачением преступницы. Но этот крест был сделан неловко, поспешно и, без сомнения, грешными руками, и она умоляла дать ей другой, получивший благословение Церкви, которую она любила, и стоявший на алтаре недалеко от святого причастия. Даже епископ Бове прослезился и удовлетворил ее просьбу. На долю Изамбара выпало держать перед ее глазами крест, который по указанию епископа был принесен из соседнего храма Спасителя.
Наконец, толпа начала роптать из-за затянувшейся церемонии. Особенно недовольны были английские солдаты, один из них крикнул:
— Когда же? Вы, церковники, хотите продержать нас здесь до ужина?
Затем, потеряв терпение и не ожидая приказа судебного пристава, два судейских чиновника стащили ее с помоста, на котором она стояла на коленях, и подвели к палачу со словами:
— Палач, делай свое дело!
Изамбар всегда считал великой милостью, что не ему выпала судьба сопровождать Деву на вершину эшафота и слышать отчаянные молитвы, которые она прошептала, осознав приближение смерти. По приказу епископа он стоял у подножия столба, чтобы засвидетельствовать ее смерть, а также, вероятно, для того, чтобы его видели английские властители.
С помощью двух солдат палач привязал ее к столбу. Ему передали горящий факел и он вставил его между сухими поленьями.
Пьер, разумеется, совсем проснулся, когда стражник решительно рассекал толпу с помощью мулов. Мальчик не понимал драму, разворачивающуюся перед его глазами, хотя она выглядела достаточно красочно. Но мало-помалу он начал ощущать глухую напряженность в толпе и в персонажах, столь важно сидевших на помостах.
— Что происходит? — спросил он.
Абдул промолчал. Оружейник пробормотал:
— Это
— Что за представление, мастер?
— Вроде игры. Они просто притворяются.
— А кем они притворяются?
— Они притворяются, что хотят сжечь плохую женщину, — ответил Хью.
— Она правда плохая?
— Они делают вид, что она плохая ведьма, и собираются сжечь ее, — печально ответил Хью.
— О!
Но когда к дровам приложили факел, мальчик беспокойно зашевелился и выглядел очень напуганным. Абдул вопросительно взглянул на хозяина. Хью покачал головой.
— Это просто игра, Пьер. Я сказал тебе, что они притворяются. Не бойся.
— О! Мне это не нравится, — воскликнул Пьер, закрывая лицо.
Оружейник пробормотал:
— Хорошо. Может быть, ему лучше не смотреть.
Но пламя заревело и сожгло одежду девушки, и тогда десять тысяч людей увидели боевые ранения на ее теле, которое быстро изменяло окраску на их глазах.
— Воды! Воды! — крикнула жертва в мучениях, хотя Изамбар позднее утверждал, что она просила святой воды, а он находился ближе всех к ней.
Пьер вдруг вырвался из рук Абдула и с криком побежал к эшафоту:
— Он настоящий! Он настоящий!
Прежде чем стражники успели схватить его, он вытащил длинную ветку из поленницы и попытался сбить огонь. Но его детские удары привели лишь к тому, что перевернулась большая дымящаяся вязанка хвороста, плохо закрепленная на самой верхушке пирамиды, которая заметно оседала по мере того, как ревущая масса огня пожирала ее. Вязанка, почти целиком состоявшая из сухих веток, запылала. Она скатилась вниз, горящие ветки рассыпались, и ужасное пламя разгорелось еще сильнее. Большое облако искр и дыма поднялось в воздух, спугнув голубей с церкви. Казалось, что мальчик ворошит костер, чтобы он запылал еще жарче. Один из стражников грубо оттащил мальчика в сторону, сильно ударив его по лбу плашмя своей саблей:
— Кровожадная свинья! Прочь, — заорал он, — или я брошу тебя в огонь!
Но Дева, которая больше не вырывалась из цепей, смотрела из пламени прямо на Пьера. Может быть, она поняла, что он пытался сделать. Может быть, она была благодарна за то, что он сделал в действительности, потому что это сократило ее мучения. Одна из птиц, которых спугнули искры, описала круг над костром, почти коснувшись лица Девы, и быстро покинула облако жара. Ее крыло задело лоб Пьера, и на какое-то мгновение он ощутил ласковую прохладу от мягкого прикосновения перьев к тому месту, на которое пришелся удар стражника. Хью из Милана всегда утверждал, что это был один из голубей с крыши церкви, но многие крестьяне готовы были поклясться, что видели, как голубка вылетела из уст Девы и поднялась в небеса.
Хью приблизился настолько быстро, насколько позволяли его короткие ноги, и отнес теряющего сознание подопечного обратно к мулам. Но он и Абдул не сразу смогли выбраться из взволнованной, плачущей толпы.
Жанна д'Арк была еще жива, но уже за пределами страданий, когда епископ Бове, забыв о достоинстве своего чина, подошел к подножию столба, чтобы проверить состояние своей жертвы, девятнадцати лет от роду, обнаженной и горящей на костре. Вся ее плоть сгорела. Почерневшие кости начали рассыпаться.