Блевота

(1998)

Исключительно от скуки, отмечает Кафка в своем дневнике, он мыл руки по пять раз подряд. Он жил в том веке, когда МТВ еще не существовало. Теперь же скучающие, подавленные, усталые, тупые и чуточку больные могут таращиться на бесконечную череду быстро мелькающих, странных и привлекающих внимание изображений людей, гораздо более привлекательных, нежели те, что возникают в снах. (Зачем тогда спать?) Вчерашнее извращение — сегодняшний декор: МТВ — это «Андалузский пес» со скоростью света и с бюджетом многонациональной корпорации: кунсткамера размерами с Занаду.

Исключительно от скуки и с вымытыми руками я в последние недели включал МТВ дважды и оба раза был разочарован

тем, что пулеметную реальность сна видеоклипов сменили прямолинейные привычные программы. Первой была комедийная передача, изображавшая непримечательно хорошенькую молодую женщину–юриста. Она входит в конференц–зал, полный яппи в цивильных костюмах, как мужчин, так и женщин, которые сидят за длинным полированным столом, и немедленно блюет — с такой силой и так обильно, что продукт извержения покрывает всю длину стола. Ничуть не обескураженные, ее коллеги начинают пальцами выбирать из этой массы какие–то кусочки, идентифицируя их как остатки разных блюд, потребленных в различных элегантных ресторанах. (Больше в тот день мы не смотрели ничего.)

Несколько вечеров спустя я попробовал еще раз и попал на их ежегодных праздник в честь самих себя — «Награды МТВ». Секс, танцы или просто оттяг, некогда так же присущие рок–н-роллу, как звукоусиление и двусмысленность, сейчас, кажется, испарились совершенно. Сейчас главной темой стало непостоянство: слезливые поминки по звездам рэпа, которых прикончили в прошедшем году и угрюмые юмористические намеки на то, что почти никто из ныне присутствующих звезд год назад не был известен, а еще через год будет, вне всякого сомнения, забыт.

Второй темой были испражнения: популярную группу гибких певиц представили публике сидящими на стульчаках, а их шутки о блевоте, все незапоминающиеся, были просто неумолимы. Вскоре я начал замечать блевоту повсюду: по телевидению, в кино или последних романах блевоты оказалось гораздо больше, чем обычно встречаешь на тротуаре.

Самым простым объяснением было бы то, что МТВ, как и вся популярная культура, подвергается угнетению с двух сторон. Образы быстро истощаются, и для апатичной и пресыщенной, главным образом, подростковой аудитории, требующей все больше безобразия, их следует непрерывно восполнять. Крайности, тем не менее, сурово ограничиваются экосистемой морали, которая правит американским телевидением: стайками божественно–ориентированных, живущих за счет законодателей (которые вынуждены маскироваться волевыми и убедительными позициями по неоспоримым вопросам для того, чтобы их переизбирали снова) и корпораций (чья реклама питает телевидение и, следовательно, должна привлекать как можно больше потенциальных клиентов, никого не отпугивая).

В этом напряжении привлечения и отталкивания секс на МТВ, в сущности, уже исчерпал свой резерв намеков. Теперь для того, чтобы поддержать привлекательность запрета, нарушения всяческих табу и не позволить детишкам переключиться на другой канал, станция должна полагаться на равно притягательные, хотя и менее обаятельные физиологические отправления — те телесные аспекты, к которым моралисты остаются странным образом равнодушны.

ОТСТУПЛЕНИЕ: В США вопросы морали, в частности, касающиеся «развращенности» молодежи, образуют запутанный клубок с вопросами физического здоровья. XIX век был эпохой апостолов усердного физвоспитания как средства отвлечения молодежи от дурных помыслов и поступков. (Сегодня, разумеется, предполагается, что мускулистое тело будете гораздо чаще вступать в контакт в другими, столь же мускулистыми телами.) Когда я сам был ребенком, в 1950–е годы, главными растлителями детей считались — благодаря бестселлеру д–ра Фредерика Вертэма под названием «Совращение невинных» — книжки комиксов. Это поверье пересекалось с эпидемией полиомиелита, что вело к утверждению мифа о том, что заболевание распространяется комиксами. По всей стране проходили массовые сожжения книжек.

Совсем недавно морально просвещенные приписывали распространение вируса «порнографии» телевидения и популярной музыки. И наоборот, всякий раз, когда заходит речь о молодежи,

проблемы физического здоровья рассматриваются как вопросы морали, что заметнее всего на примерах СПИДа и наркотиков.

Более сложное объяснение этого проявления полупереваренных телесных отходов заключается в том, что с тех самых пор, как молодежь начала отталкивать от себя общество взрослых вскоре после Второй Мировой войны и превратилась в обособленную, однако параллельную культуру, она стала выступать надежным показателем общества в целом. Ее преувеличенные реакции и действия — не просто канарейки в наших угольных шахтах, но зачастую и экстремальные версии того, что является или скоро станет нормой. Блевота попала в центр внимания подростков не только как развлечение, но и как навязчивая идея: как преобладающее психологическое расстройство молодых девушек в технологически развитых странах. Булимия — реакция как буйная, так и разумная: что еще остается в этом обществе, как не блевать?

Последние двадцать пять лет те обитатели Первого Мира, которые не бедны, пребывают в осаде армий производства. Если говорить только об искусстве, то на полках музыкальных магазинов — сотни тысяч компакт–дисков; видео–магазин у меня на углу предлагает десять тысяч фильмов; мое местное телевидение вещает по семидесяти каналам; «Справочник американских поэтов» включает семь тысяч имен — и все они, вроде бы, живы и печатаются; существует веб–сайт, продающий миллион новых книг и еще четыре миллиона букинистических изданий; число художественных галерей, танцевальных и музыкальных трупп в любом крупном городе вдохновляет лишь на то, чтобы остаться дома и созерцать пустоту.

Мне как–то раз понадобилась информация об одном писателе, скончавшемся десять лет назад: в библиотеке оказалось двести полноформатных критических исследований его творчества и тысячи статей; поиск в Интернете показал 7000 веб–сайтов, где его имя упоминается. Я решил обратить свое любопытство на что–нибудь другое и попытался припомнить кого–то, кто оказался бы забыт совершенно.

Одним из результатов этого излишества во всем становится то, что если вы — фанатик чего–либо, скажем, поэзии или кино, то более чем вероятно, что ваш соратник по энтузиазму не читал или не видел того, что читали или видели вы. Вам с ним не о чем говорить. Такая нехватка совместного знания или общей территории, не «традиции», но ощущения современности, того, что производится в данную минуту, платформы, которую можно было бы защищать, видоизменять или которой можно было бы противостоять, — беспрецедентна. Вероятно, это единственное, если не считать технических примочек, и оказывается сейчас подлинно новым.

В искусстве это означает, что иметь какое бы то ни было влияние практически невозможно. Первое издание «Бесплодной земли» было напечатано тиражом всего 500 экземпляров, но книга преобразила поэзию на многих языках и стала известна всем читателям современной поэзии, хвалили они ее или хулили. Сейчас вообразить такое нельзя: последней книгой, оказавшей немедленное воздействие на всю мировую литературу, стал роман «Сто лет одиночества», а произошло это тридцать лет назад, когда Век Массового Размножения еще не наступил.

Для создателя искусства это также означает, что производство подразумевает сознательный отказ от потребления, хоть и временный — для того, чтобы высокомерно объявить о своем праве или необходимости церемонно поместить собственный крохотный листочек в эти джунгли. В массе населения ощущение беспомощности среди размножающегося человечества и его продуктов помимо всего прочего привело установлению групповой самобытности — она служит не только утверждением сообщества и себя в распадающихся традиционных социальных блоках, но и способом, хоть и неявным, удержать собственный потребительский интерес в человеческих масштабах. Приверженность религиозным учениям в их наиболее строгих формах аккуратно расчленяет большую часть всего мира на приемлемое и табу.