Ближе к истине
Шрифт:
тический код рода человеческого, в недрах которого вдруг появляются личности яркие, по натуре мощные, подобно всплескам протуберанцев на Солнце. Таким родила земля Алтая Василия Макаровича. У особенных людей — особая миссия на земле. Они несут в себе боль всечеловеческую как свою. Шукшин — это неутихающая боль всечеловеческая, явившаяся к нам во плоти. Его жизнь и творчество — это непрерывное горение во имя торжества правды и справедливости. Его имя еще при жизни стало подобием индикатора на добро и справедливость. Огромные массы людей шли и сейчас ходят на его фильмы, читатель берет в руки его книги с трепетным желанием приобщиться к правде жизни, добру и чистым, непосредственным
Он был неудобным человеком своего времени, ершистым, потому что всем существом своим противился процветавшим махровому чинопочитанию, коррупции и политической проституции, когда вовсю работали жернова обесчеловечивания человека. И стал предтечей сегодняшней очистительной работы нашего общества. В те глухие времена он, как и Владимир Высоцкий, нел свою звонкую, бескомпромиссную песню, обращенную к душе человека.
Я теперь задаю себе вопрос — а как бы он воспринял то, что происходит сейчас в нашем обществе? Как он повел бы себя на Съезде народных депутатов? (Что он стал бы народным депутатом — я не сомневаюсь). Выступил бы он или нет? Если б выступил — о чем сказал? Наверное, встал бы на защиту родной природы. Этой вот природы. Да не «наверное», а точно! И наверняка встал бы в защиту простых людей, низведенных у нас до положения послушной, безропотной массы, простаивающей четверть жизни в очередях. В защиту людей, которые живут и трудятся честно, несмотря ни на что. Кормят, одевают, обувают страну, а потом первыми идуг на плаху воинствующего хамства и беззакония ополоумевших от безнаказанности правителей.
Он бы сказал свое сокрушительное слово и в адрес легионеров подлого Катехизиса, призывающего превратить жизнь этих людей в кошмар. Что может быть циничнее и преступнее?! Он бы сказал:
— А мы, господа хорошие, в ответ на ваш Катехизис напишем свой. И можете быть уверены — это будет достойный ответ. Не забывайте народную мудрость: на всякую хитрую… штуку найдется штука с винтом!..
Наверное, нашлось бы у него слово и для тех, кто под
нял поросячий визг о региональных кормушках. Это теперь, когда кормушки сколочены и в кормушках не пусто. Когда не висит над головой гитлеровский план «Ост» о полном и поголовном уничтожении. Когда под надежным ядерным зонтиком захотелось понежиться всласть, покапризничать и пожировать за счет другого…
Может, об этом сказал бы он, а может, о чем-нибудь другом. А может, промолчал бы, не очень-то поверив в искренность и надежность атмосферы: разговоров и эмоций много и с таким перехлестом, что на дела не осталось уже ни сил, ни времени. Очередной феномен! Разговоры толковые, а посмотришь вокруг — бестолочь. Доброе, нужное дело ведь начали и почти уже заговорили его. Заболтали. Вот об этом наверняка сказал бы Василий Макарович, не умевший лукавить и кривить душой.
А может, и промолчал бы. Может, его неистовый характер создан был так, что он мог развернуться только в условиях жесткой тесноты, духовной деградации застойного периода. Когда сила сопротивления свободе слова была сильнее силы его душевного сопротивления и как бы стимулировала его творческую энергию.
Может, в нынешних условиях свободной дискуссии, в этом распахнувшемся вдруг просторе для самовыражения он потерялся бы? Как потерялись многие, привыкшие к зажиму свободы слова, к выщипыванию из бездуховной нашей среды сюжетов для повестей и романов. Потому что этот распахнувшийся простор, может, только кажется простором. А на самом деле — неосознанная пока пустота?..
Много я отдал бы за то, чтобы увидеть, услышать реакцию Шукшина на наши перемены.
Сюжет этот вертится в голове, не дает покоя.
Ровно месяц тому назад, волею судьбы я был уже здесь, в Сростках.
И что же из этого вышло?
Он искусал себе губы, пока мы заправлялись на бензозаправочной станции. Заправщица, раздавшаяся от пресыщения и мздоимства, велела всем выстроиться в один ряд, иначе не станет заправлять. И не стала заправлять до тех пор, пока машины не выстроились в один ряд, друг за дружкой. Солнцепек, духота, машины с грузами,
их где-то ждут с нетерпением. Шоферы чертыхаются, перестраиваются в один ряд. В угоду заплывшей жиром самодурехе.
А потом мы купили сладкую воду в бугылках в выносном киоске у хорошенькой продавщицы. Молоденькая, с томным, скучающим лицом, с ленивыми движениями от сознания безнаказанности и превосходства над задуренным покупателем. Вода оказалась прокисшей. Василий Макарович отпил глоток и молча выбросил бутылку в окно машины.
А когда за Бийском, в районе аэропорта, нам встретилась машина — пылесос, убиравшая дорогу насухую, от чего пыль поднималась выше крон тополей, он не выдержал: — Останови! — выскочил на дорогу — и к тому «пылесосу». Взъерошенный, босой (забыл даже надеть босоножки, которые снял — жарко в машине). Загородил злополучной машине дорогу, вспрыгнул к шоферу на подножку и дол о выговаривал ему, мол, что же ты де iaeuib, поросенок! От твоей такой уборки один вред. Потом, раздосадованный вконец, махнул рукой и вернулся в машину. Лицо серое, скулы ходят ходуном.
Дальше ехали молча. Он поглядывал вперед, туда, где за горизонтом, в стороне его Сросток, вставали высоко вертикальные белые облака. Словно витые колонны. Казалось, что за горизонтом земля охвачена пожарами, и дым от них вставал столбами в высокое синее небо.
— И там жизнь горит синим пламенем, — сказал он и скрипнул зубами. — И там, наверное, ничего не изменилось! Останови, пожалуйста. — Он взял свои босоножки и вышел из машины, с сердцем хлопнув дверцей. Неловко козырнул шоферу. — Дальше не поеду. — ’"'оверг ся и исчез в придорожных зарослях леса. Видно, подался назад, к себе на Новодевичье кладбище. С досады.
И в самом деле досадно! Как и месяц назад, здесь вот, на горе Пикет, любимом месте Василия Макаровича, я увидел те же следы бульдозера — попытку сделать на Пикет дорогу ко дню этих чтений, к шестидесятилетию знаменитого земляка. Наверно, было такое благое намерение у местных Советов. Но так и осталось благим намерением. Тот же след бульдозера да кучи застывшего, теперь уже негодного асфальта обочь несостоявшейся дороги. Так и хочется сказать — несостоявшейся дороги к нашей памяти.
Вот и весь сюжет. Только в сердце ноет тревога — неужели мы не осилим дорогу к себе?! Неужели так и не проснемся от этого тяжкого самозабвения?!
ЭМИНОВ Сеитумер Гафарович родился в 1921 году в деревне Албат Куйбышевского района Крымской АССР.
Семи лет от роду остался без отца, поэтому детство его прошло в интернатах. В 1939 году после окончания десятилетки поступил литсотрудником в редакцию газеты «Ударник». Затем он ответственный секретарь, потом и редактор этой газеты.
В 1941 году добровольно ушел на фронт. Воевал в составе десантных войск и в партизанских отрядах.
В 1944 году в Узбекистане С. Эминов назначается на должность начальника культобслуживания на строительстве Фархадской ГЭС.