Ближе к истине
Шрифт:
О современниках и потомках, которые придут через века и горы бытия:
Мы заблудились, закрутились, Глотая пыль своих дорог… Мы братией кровью окропились И ждем, чтоб кто-нибудь помог! Времен разломлены скрижали, Все ищут снеди на обед: В своих мозгах перемешали И сон, и явь, и сивый бред! А жизнь течет легко и просто Через ухабы и мосты. Все те же зори, те же звезды И в росах свежие цветы.Я говорю современникам — не падайте духом. Полуголодный человек — еще человек. А бездуховный — уже прах. Я обращаюсь к потомкам через века и горы бытия — будьте бдительны. Не верьте сладкоречивым пришельцам.
Когда Михаил Юрьевич Лермонтов писал «И скучно, и грустно, и некому руку подать в минуту душевной невзгоды», он как раз и хотел этими словами поддержать дух человека в минуты душевной невзгоды.
Когда Иван Варавва, унижаясь перед высоким собранием, забавляя их казачьими байками, по сути дела выпрашивал деньги на издание этой книги, он не столько о выгоде для себя думал, сколько думал о том, как довести свои мысли и чаяния до сознания народа. Он верил, что люди ждут его поэтическое слово, что оно нужно им. Что человек возьмет его книгу в руки, прочтет стихи, написанные сердцем и болью душевной, и укрепится духом. Он думал о том, что пройдут века, человечество перелопатит горы бытия и так же, как в наши дни археологи, откопают в слоях творений бесценные знаки мудрости прошлого. Коснутся высокого, честного слова далекого предка о тяготах нашей жизни. Задумаются о своих невзгодах. А задумавшись, захотят знать правду. А узнав правду, примерно побьют лжеблагодетелей. И «возойдет в зеленях колосок».
Как знать, может и в дальних тех веках случится, что придут обманом варяги и снова, как нынче, «добром чужим раздобреют, богатства души разметут».
Что задумали взять чужаки — лихоимцы неволи, Что хотели сказать, вороньем обступая меня? Людям тяжко дышать от в груди затаившейся боли, Огрубели они от железа, огня и вранья!Знайте, далекие потомки наши, — мы посрамлены. Выходит, что великий Наполеон Бонапарт ошибался, когда сказал: «…французы показали себя достойными одержать победу. Русские стяжали славу быть непобедимыми».
Мы без единого звука сдали великую державу СССР; мы как побитые вышли из Афганистана; мы затеяли позорную войну в Чечне. Теперь почти безропотно ждем оккупации войсками НАТО. Под руководством наших горе — правителей. Знайте, потомки, об этом. И знайте о том, что это не только позор наш, но и беда. Нас одурманили обманными речами предатели всех времен и народов — кремлевские реформаторы. Нас продали с потрохами подлые «радетели» земли русской. Нас пытались лишить духовности. И просчитались. Вот тут-то нас не взять. Нет в мире такой силы, чтобы побороть дух русского человека. Мы выстояли, хотя хлебнули горького до слез. И в том есть заслуга книги Ивана Вараввы, Вышедшая в свет в самые что ни на есть стыдные времена. Как непреложное доказательство того, что дух народный неисчерпаем. А потому непобедим.
Автор этих строк — один из немногих, наверно, кто взял книгу «Казачий кобзарь» и почитал от корки до корки. А прочитав, просто не смог не сказать добрых слов о ней. Как не смог не посмотреть зажигательно веселую, неунывную пьесу Ивана Вараввы «Хорош дом, да морока
Думаю, мы сделаем благое дело, если всей писательской организацией поддержим горение «Звезды» нашего коллеги, замечательного кубанского поэта Ивана Вараввы и выдвинем его на соискание Государственной премии.
ОТКРЫТ И НЕ СБИТ
(Малоизвестный поэт А. Знаменский)
Чаще других вспоминает Знаменского Иван Федорович Варавва. Вдруг скажет: «Сиротливо стало без Анатолия…». А я обязательно подумаю при этом: «Был бы он жив, наверное, не было бы такого безобразного развала в нашей писательской организации, какой переживаем мы сейчас».
Всякий раз, касаясь мыслью и душой его светлой памяти, я ощущаю в себе все более притягательный образ его. Это был Человечище! Масштабный, импульсивный, динамичный, непримиримый к недоброжелателям России. Постоянный в главной гражданской стратегии, противоречивый в отношениях с людьми, особенно с коллегами-писателями. Взять хотя бы его «размолвку» с Виктором Астафьевым, которого чтил в свое время как бога в человеческой и творческой ипостаси…
Так уж судьба сложилась — мы с Анатолием Дмитриевичем с первого рукопожатия показались друг другу. Помнится, я ходил в приготовишках, заглянул в писательскую организацию, и там Владимир Алексеевич Монастырев, тоже ныне покойный, познакомил меня со Знаменским. За минуту до начала бюро.
Подвижный, легкий, с загадочной косиной в глазах, он как-то сразу доверительно и на «ты» обратился ко мне: «Ты подожди меня — после бюро поговорим…»
Я ждал его с тонким вибрирующим чувством на душе: и зачем я ему понадобился? Какой у него ко мне разговор? Ведь мы только — только познакомились. Как потом выяснилось, ему хорошо обо мне рассказал Владимир Алексеевич. Мне было немного тревожно и в то же время приятно от того, что я попал в поле зрения такого крупного писателя.
Но недолго я тешил себя приятными мыслями. Он вышел из комнаты, где проходило писательское бюро, скользнул по мне «остывшим» взглядом и сказал: «Ничего не получается — у меня через полчаса автобус (он жил тогда в Хадыженске), так что… извини. В другой раз». И ушел. Мое недоумение и некоторое расстройство рассеял вышедший в приемную Владимир Алексеевич: «Квартирный вопрос решали, — он кивнул на дверь, за которой скрылся Анатолий Дмитриевич, — неудачно».
Однако настроение мое было подпорчено. В те времена окололитературного хождения малейший нюанс отношения старшего воспринимался болезненно…
Иногда, разбередив все эти канувшие в прошлое тонкости взаимоотношений с Анатолием Дмитриевичем, я вдруг обнаруживаю, что во все времена нашего с ним знакомства у нас было именно такое вот общение — на странной грани абсолютного доверия и какого-то небольшого непреодолимого расстояния. Порой он раскрывался в разговоре так, что меня оторопь брала. Говоря о крайкомовских кураторах, он замечал как бы между прочим, что там сидят мастера по разобщению писателей. И в этой связи сетовал на уже тогда существовавший подспудный раздрай в писательской организации. Говорил, что спасение он видит в том, что надо объединиться ведущим писателям (не буду называть имен) и выступать единым фронтом, остальные потянутся за ними. Но всякий раз натыкался на непонимание. И тут же начинал развивать мысль, почему это происходит. Уже тогда он понимал, что существуют тайные, но очень агрессивные силы, которые неусыпно работают на раздрай. И не только в писательской среде, но в обществе в целом. Он понимал и другое, делился этой мыслью со мной, что каждый из названных им ведущих писателей мнит себя самым ведущим и делить это «ведущество» ни с кем не намерен. А потому, ревниво оберегая это свое самомнение, не соглашается ни на какую блокировку. Это понимали и те, кому всегда была и есть невыгодна сплоченность русских людей, и они, которые и теперь тайком рушат Россию, умело подогревали, да и теперь подогревают в каждом из них чувство непререкаемой исключительности.