Ближе к истине
Шрифт:
венных, набитых до отказа рюкзака, стоявших рядком под дверью, — и вперед!
— Сейчас. Только умоюсь, — и он пошел умываться.
Жена бросилась ко мне, зашептала горячо:
— Останови его! Отговори! Куда же он пойдет такой?..
Я не знал, что делать.
Гость умылся, оделся и сказал моей жене:
— Аза, покушать нам дашь?
Во Бремя завтрака я сделал еще попытку предотвратить наш поход.
— Через пару — гройку дней, — говорю, — загар твой потухнет и тогда… — надо было отгянуть время. А там видно будет. В глубине души я уже и не рад, что затеял
— Старик, мы выходим сейчас или никогда, — сказал Женя серьезно. Он не шутил. К тому времени я уже знал, когда он шутит, а когда говорит серьезно. Однако не сдавался.
— Учитывая сложившуюся обстановку…
— Сегодня или никогда… — упорствовал он.
— Кто у нас старший группы? — зашел я с другой стороны.
— Ты, старик. Но мы пойдем сегодня.
Я понял — это рок.
В тринадцать часов с минутами мы были с ним в вагоне рабочего поезда «Краснодар — Новороссийск».
— Отныне, — сказал Женя, и в голосе его послышались обычные иронические нотки, — мы в автономном режиме. И все должно быть, как во всякой автономии…
— Уже не печет спина?
— Старик, ты старый, злобный, античеловеческий неуч, — впервые произнес он длинную приставку, которую потом вложит в уста Глорского, — ты совсем не знаешь целебной силы Азиной простокваши.
Все ясно: его могучий организм с помощью, конечно, Азиной простокваши, справился с солнечным ожогом. И ожил доверчивый сын севера. Хотя он и не унывал особенно. Он был молодой, здоровый, удачливый, восходящий и понимал это. Он уже писал (в уме, конечно) свой «Билет на балкон».
— Ну, как во всякой автономии, — принял я его игру, — надо прежде всего определиться с границами.
— Северный Кавказ с прилегающим к нему морем.
— Го ггся. Численность населения?
— Д'. человека всего мужиков.
— Принимается. Гимн?
— «Лучше гор могут быть только горы…»
— Прекрасно! Ты что, заранее все придумал? Может, у тебя и наброски Конституции есть?
— Есть, ст арик, — он смотрел вперед, туда, где через три кресла торчали над спинками две женские головки: беленькая и черненькая. — Согласно этой Конституции, ты являешься главой нашей автономии, а я благодарный народ…
Так мы начали свой обычный треп, чтоб убить время до Абинска.
Немногословный в противоположность балагуристому Глорскому, иногда мрачный (с виду только), Женя был неунывающим человеком. Подтрунивал над всеми. И над собой тоже.
Нас образовалась тройка в Литинституте: я, Женя и Сеня Кудинов из Донецка. Мы и в один семинар попали, к Горбунову Кузьме Яковлевичу.
Сеню мы нашли в комнате, когда вернулись с Женей с первой прогулки. На койке, что была ближе к двери, спал, прикрывшись газетой, здоровенный парень в спортивном трико. При нашем появлении он сразу проснулся, поднялся. Даванул нам поочередно руки и уставился одним глазом. (Второй у него был поврежден. В драке, говорит).
— Не возражаете? — сказал.
Женя молча прошел на свое место.
Когда мы возвращались с прогулки, он буквально перед дверью буркнул, я даже сначала не разобрал что: «Хоть бы никого не подселилили…» И вот, на тебе!..
Я
— Не возражаем, — хотя в душе был согласен с Женей: вдвоем нам было бы лучше. Но… Комната на четверых. Все равно, не Сеню так другого подселили бы.
Сеня, видно, почувствовал нашу легкую неприязнь. Сел за стол и стал внимательно изучать нас глазом. Мы с Женей переглянулись. Мне показалось, что Женя заскучал. Значит, не понравился ему новенький. А я стал придумывать хорошее про Сеню. Лицо у него мощное, продолговатое. Квадратная тяжелая челюсть, двойной подбородок. Видно, волевой и сильный человек. «Он будет хорошей крепостью в нашей тройке! — мелькнула у меня мысль. — С ним можно будет без опаски ходить по ночной Москве — никто не тронет…»
— Мальчики, — разъял красивые губы Сеня, и отныне мы стали мальчиками, иначе он нас и не называл. — А у меня пива полный чемодан.
— Старик, он что у тебя, канистрой сделан?
— Кто? — не понял Сеня.
— Чемодан.
У Сени отвисла квадратная челюсть.
— Почему канистрой?
— Ну а как же ты пиво туда закачал?
— Фу чудак! Там бутылочки, как девочки новорожденные, рядком уложены… — Сеня с грохотом вытащил из-под кровати небольшой чемодан, бухнул его на стол без опаски и открыл. А в нем действительно бутылки, стихами аккуратно переложены, чтоб не побились. И в самом деле, как девочки новорожденные, запеленатые рядком лежат.
— Старик, — сказал неосторожно Женя, — ты гений! Я так пива хочу, а вот он, — Женя указал на меня глазами, — говорит, что к экзаменам надо готовиться
— К каким экзаменам? — закричал поощренный Сеня так, что мы с Женей сразу поняли — поощрять Сеню ни в коем случае нельзя. Забодает. А Сеня уже завелся. Он достал второй чемодан, и мы увидели вареные яйца, солено — вяленых лещей, осетровый балык и красиво поджаренную курицу. Все это с грохотом валилось на стол, резалось, очищалось, раздиралось. Не успели мы глазом моргнуть, как перед нами стояли наполненные пивом стаканы и в руках мы держали по куриной ноге и очищенному лещу, с лапоть каждый. Лещи пахучие, янтарные — слюнки текут.
Женя почему-то посмотрел леща на свет.
— Старик, — сказал он сурово, — а почему лещ такой дохлый? — он ставил Сеню на место. Потому что Сеню, мы поняли, нельзя поощрять. Потому что он уже съехал с места. — Ты знал когда-нибудь Поля Гетти?
— Нет, — отвлекся от приготовлений Сеня. — Кто такой?
— Некоронованный король Америки, старик. Самый богатый человек в мире.
— Ну?
— Вот тебе и ну. Недавно купил машинку для стрижки. И сам себя подстригает. Почему? Экономит. Так?
— Так, — Сеня, уже погашенный, завороженно глядел на Женю, медленно садясь на стул.
— Поэтому прячь все это обратно в чемодан, старик.
Оставь на поверхности одну бутылку и эту вот несчастную курицу, с которой ты так бестактно обошелся.
— Пожалуйста, — сказал Сеня.
— Мы же не последний день здесь, старик. Верно?
— Верно.
— Вот так!..
Мы с Женей съели по куриной ноге и по лещу. Сеня смотрел нам в рот счастливыми глазами, совсем как Женина мама перед этим.