Ближе к истине
Шрифт:
Дело принимало неожиданно серьезный оборот.
— А? Старик? — повернулся ко мне Женя. — Куда мы дели их мужей?
Я сидел, как истукан. Шевелиться не мог, потому что обгорел, по его словам. Надо подыгрывать. Я уже начинал злиться на Женю: он придумывает, а мне отдувайся.
— А? — повторил он, видимо, и сам уже не рад такому обороту дела. — Куда ты дел ребят?
Я молчал.
— Он, девочки, обожженный. На солнце обгорел. Скорей несите пиво, иначе вы будете виноваты.
Девушки переглянулись, посмотрели на нас, как на ненормальных,
— Нам пива, себе конфет…
Теперь я мог заговорить.
— Ты, Женя, молодой, интересный, преуспевающий ухажер! Зачем тебе понадобились эти девочки?
— Они мне не нужны. Но разве ты не хочешь пива?
— Хочу.
— Сейчас будет пиво.
— Я бы мог сходить и купить.
— Это мне надо подниматься, чтоб тебя выпустить. А мне пошевелиться больно. Во — вторых, надо беречь силы, нам через горы идти.
— Но откуда ты знаешь, как их зовут?
— Старик, у меня стопроцентный слух.
Все просто.
Ну а мужиков каких-то, отставших в Холмской от поезда, мы действительно видели. Только я уже забыл об этом, а он помнил и обыграл так ловко.
Нина и Тоня принесли пива, пытались угостить нас конфетами, которые они купили себе на Женины деньги, мы отказались, они отдали ему сдачи: два пятака. Женя взял и сказал: «Чтоб нам еще встретиться».
— Нет, правда, — обращаясь почему-то ко мне, спросила Нина: — вы видели, как они отстали?
— Видел.
Девушки уставились друг на дружку.
— А мы, дуры, сидим, ждем их, думаем, они в буфете в очереди стоят…
И они пошли на свои места. Мы молча, с жадностью попили пива.
— Поспим, — сказал Женя и ссунулся в кресле.
Спать мне не хотелось, и я стал смотреть в окно. Желтые поля, бегущие столбы линии передач, белесое небо над перегретой землей.
Духота в вагоне достигла, кажется, предела. Из открытых фрамуг долетали тощие струи свежего воздуха и тут же растворялись.
Скорей бы выйти из вагона на простор. Я закрыл глаза и представил себе, как мы с Женей идем по лесной дороге. Лес дышит прохладой, воздух пахнет листвой и родниковой водой.
— Да, старик, — разомкнул пересохшие губы Женя, — родниковой бы водички сейчас. И в холодочке под деревом посидеть. Как ты думаешь, под каким деревом мы лучше посидели бы?..
— «Несмотря на отчаянное сопротивление человека, окружающая среда продолжает нас окружать», — пробормотал я фразу, пришедшую на ум.
Женя открыл глаза.
— Где ты вычитал такое?
— Не помню.
— Кстати, старик, об окружающей среде. Мы идем в лес, в горы, а что мы знаем про лес?
Я кое-что знал. Я окончил лесотехничесю й техникум и долгое время работал в лесной промышленности, потом в лесном хозяйстве. Сначала рубил лес, потом восстанавливал его.
Когда я был совсем маленький, отец работал на каменоломнях. Жалованья его не хватало на семью, и мать подрабатывала тем, что носила из леса кизил, терен, груши, кислицы,
такая неблагодарность в ответ: стал дипломированным специалистом по лесозаготовкам. Потом, правда, перешел в систему лесного хозяйства. А там у меня были уже другие функции.
— Я кое-что знаю, — сказал я, понимая, куда клонит Женя. — В лесу сейчас хорошо.
— Глубокая мысль. Еще.
— В лесу много кислорода. И прохладно.
— Отличная мысль! Ты знаешь природу, старик.
— Одному человеку требуется в год от 300 до 500 кэгэ кислорода.
Женя вскинул брови.
— Я тебя понял, старик. Народ будет бережно относиться к лесу.
— Тем более, что в нашей с тобой автономии уникальные леса. Реликтовые. Почти такие же росли сто тридцать миллионов лет назад. Представляешь? Это же третичный период!..
В Абинске мы сошли с поезда. Нам помахали в окно Нина и Тоня.
На маленькой пристанционной площади стояла бортовая машина. И Женя, терпеливый, мужественный Женя, остановился возле нее с явным намеком. Он сбросил с обожженных плеч рюкзак и посмотрел на меня умоляющими глазами. Я все понял: пешком, конечно, хорошо, но на машине лучше. Я подошел к шоферу и вступил с ним в переговоры.
Машина, оказывается, из Шапсугской (нам по пути). Вот пройдет московский поезд, тогда они поедут.
— Подвезти? А кто вы такие?
— Туристы.
— Путешественники, — поправил меня Женя.
От такой его поправки шофер почему-то подобрел.
— A — а!.. Пугешественники. Это хорошо. Вот продадут наши бабы свою продукцию, тогда и поедем. Ежели, конешно, место будет.
Мы сели на свои рюкзаки и стали ждать. И наш поезд, которым мы прибыли, тоже стоял и ждал: он должен пропустить московский скорый.
Женя сказал:
— Сейчас приедут их мужья.
На перрон неуверенно вышли Нина и Тоня. Словно два цветочка. Нина в красной юбочке горошком, Тоня —
в зеленой, волнами. И маленький пустой перрон сразу ожил. Я подал им знак рукой.
— Не надо, старик, — сказал Женя. — Сейчас приедут их мужья. Пьяные и злые. Могут быть неприятности.
Я отвернулся.
Поезд «Москва — Новороссийск» приняли на первый путь. Он заслонил собой пригородный. Из вагона, который остановился напротив вокзала, выскочили двое парней. Один тощий и плоский, как тарань весеннего улова; второй коренастый, задиристого вида. Качающимися взглядами они обшарили перрон и тотчас полезли под вагон, перешли на ту сторону состава. Нам видно было, как они двинулись навстречу юбочкам. А юбочки навстречу им. Потом они смешались, пошли к своему вагону и поочередно исчезли, будто их втянуло в зеленое нутро состава.