Близится утро
Шрифт:
Камера?
– Пасынок Божий велел мне грехи небесные замаливать, – быстро сказал я.
– Тут все их замаливают, – сообщил один из конвоиров. – Для того тебя и привели.
Вслед за монахом-надзирателем, что открыл тяжелым ключом еще одну дверь, меня вывели в следующий коридор – длинный и темный. Мои конвоиры ловко прихватили со стены чадящие факелы. Что за отсталость, просто средневековье какое-то, будто нет в Державе ярких карбидных и керосиновых ламп!
Я успел оглянуться – и увидел, что в совсем уж темной комнате пацан
– И долго мне грехи-то замаливать, братья во Сестре? – спросил я.
Мне не ответили. Да и не нужен был ответ – все я прекрасно понял.
Мы прошли коридором шагов двадцать. Миновали несколько люков в полу, накрытых решетчатыми деревянными крышками на крепких замках. Там царила полная тьма, о мне показалось, что за одной из решеток что-то шевельнулось.
У тринадцатого люка – я считал – надзиратель с кряхтением нагнулся, отпер замок и отволок решетку в сторону.
Кивнул:
– Прыгай, Ильмар-вор.
Я стоял как вкопанный. Надзиратель с неуместной заботливостью добавил:
– Прыгай, невысоко. Будет воля Сестры – не расшибешься.
Оглянувшись на охранников, я понял – сейчас помогут.
– Святые братья, мне ведь Пасынком Божьим ведено Святое Писание читать, грехи замаливать... – нашелся я. – Нельзя же так...
Охранники с сомнением переглянулись. Но надзиратель затрясся, будто его желудочные корчи пробили:
– Нет! Не положено!
– Мы узнаем у Пасынка Божьего, как тут быть, – решил один из охранников. А сейчас прыгай.
– Подождите, подождите! – засуетился надзиратель. – Вещь-то казенная!
Он потянулся к моему плащу, явно намереваясь сорвать его. Ну, сраму стесняться тут нечего, но в камере голым сидеть – мою-то всю одежду забрали!
Нет уж!
Коленом я ударил надзирателя промеж ног. И качнулся вперед – в темную дыру. Со всех сил качнулся, забрасывая ноги в пустоту и повисая на руках охранников.
Прыгать вслед за мной святым братьям не хотелось – пальцы разжались.
Падать и впрямь было невысоко. Метра три или чуть больше. И сгруппироваться я успел, так что даже пяток не отбил – прокатился по каменному полу и встал.
Навеpxy, в светлом проеме люка, виднелись две озабоченные физиономии.
Потом к ним присоединилась третья.
Надзиратель шипел и бормотал что-то о душегубах, Богом проклятых.
– Снимай халат и кидай наверх! – потребовал охранник.
– Сейчас, уже снимаю, – ответил я, торопливо озираясь. Света мне здесь не оставят, это уж точно, надо успеть хотя бы осмотреться...
Камера была небольшой. Метра три на три, почти кубическая. Стены, пол все из каменных плит изрядного размера. Значит, не выковырять камень, не прорыть лаза... В одном углу камеры – дыра в полу, небольшая дыра, с ладонь размером. Над ней в стене – совсем уж маленькое отверстие, из которого вода льется непрерывно, в дыру убегая., В противоположном углу камеры – груда опилок. Именно
Хорошо придумано.
Тут тебе и вода для питья, тут тебе и сортир. Тут тебе и ложе – да такое, что на лестницу не употребишь. А до потолка не допрыгнешь. А по потолку до люка не проползешь. Руссийский зиндан, одним словом!
– Халат! – крикнул надзиратель. – Халат отдай, душегуб! Вещь отчетная!
Халат!
– Святое Писание, карбидную лампу и кирку! – крикнул я в ответ.
Надзиратель в сердцах плюнул вниз и стал задвигать деревянную решетку. В общем-то в ней и нужды не было.
– Если еды не давать, пока не вернет... – вполголоса предложил один из конвоиров.
– Не положено! – с искренней болью в голосе ответил надзиратель. – Душегуб проклятый... что ж вы не держали?
Значит, голодом меня морить не собираются. Хорошо...
– Да пусть он удавится своим халатом!
– А если и впрямь удавится?
Голоса уже удалялись. А вместе с ними – и чахлый факельный свет.
Я сел на пол, провел рукой по камню. Чисто, на удивление чисто. Видать, после предыдущего узника камеру отмыли.
На всякий случай я все-таки подполз к груде опилок и бережно просеял их между пальцев. Нет, ничего. Ни записок написанных кровью из жил на обрывке ткани, ни тайно припасенного инструмента, чтобы ковырять стены.
– Попал ты, Ильмар... – сказал я самому себе. – Ох и попал же...
Очень медленно – спешить мне теперь было некуда – я двинулся по периметру комнаты. И всюду, куда только дотягивался, ощупывал стены. Все камни были крепкими, надежными. Никаких выцарапанных посланий тоже не было. Да и чем их выцарапывать, если в камеру голым бросают? Ногтями? Или собственный зуб выдрать, да им попробовать? Нет, не выйдет, не найдется на свете зубов крепче гранита.
Через полчаса ощупывать стало нечего. Сложив руки ковшиком, я подставил их под лениво текущую струйку. Сестра-Покровительница, посмотри на меня, ободри, вразуми...
Вода была хорошая. Вкусная, чистая. Удивительное дело, водопровод в камере – неслыханная роскошь. Хотя кто в мире богаче Святой Церкви? Разве что Владетель... Да и то сомнительно.
Я отошел обратно к груде опилок. Уселся, скрестив ноги, подгреб под себя побольше трухи. Камеру я, можно сказать, изучил. Уж чем-чем, а умением в темноте не теряться Сестра меня щедро одарила. И не в таких переделках бывали...
Тряхнул я головой и признался себе, что не прав. В таких – не бывал.
Египетские гробницы, киргизские курганы, саксонские подземелья – все это давным-давно заброшено.
Кроме хитрых, но обветшалых ловушек нет там преград. Да и не голым я в них забирался – с веревками, лампами, прочим снаряжением. А здесь – тюрьма. Камера, в которой до конца, жизни сидеть предстоит... если не удастся выбраться, конечно.
Так что же я имею?
По стенам не забраться, до люка не допрыгнуть...