Близится утро
Шрифт:
Мы остались наедине.
И месяца не прошло с тех пор, как был я удостоен чести лицезреть епископа Ульбрихта. Помню, как бросился перед ним на колени, припал к руке, прощения и благословения прося...
А сейчас будто выжгло во мне что-то. Будто остыло. Сижу перед Пасынком Божьим и не шевелюсь...
– Понимаю... – сказал Юлий. Посмотрел куда-то в сторону, вздохнул. Назови свое имя.
– Ильмар.
– Ты вор? – так же сонно, скучно спросил Пасынок Божий. Он слегка картавил, как человек, долго пытавшийся от косноязычия отучиться, но так
– Да... ваше святейшество.
– На Печальных Островах ты помог бежать с каторги мальчику по имени Маркус?
– Да... ваше святейшество.
– Ты знал тогда, что Маркус – младший принц Дома?
– Нет.
Пасынок Божий опустил веки и будто вообще задремал. Я потихоньку оглянулся. Да быть того не может, чтобы меня, каторжника и душегуба, оставили наедине с самим Юлием!
Но никого, кроме нас, в странной этой комнате не было. И никаких амбразур, сквозь которые меня на прицеле держат, я тоже не увидел. Может, смотрел плохо?
– Почему ты его спас? – пробормотал Юлий. – А? Почему...
Вроде бы он и вопроса не задал, так, в воздух произнес. Но я ответил:
– Он мне помог бежать.
– Помог, а дальше? – Тощие плечи под белой мантией вздрогнули. – Зачем потом спасал, правды не зная?
– Сестра-Покровительница завещала товарищей не бросать...
– Чтишь Сестру... Это хорошо. – Брат Юлий посмотрел на меня:
– А Искупителя – чтишь?
– Чту.
– Верю, – легко согласился Юлий. – Поглядеть, такты Достойный сын Церкви.
Как же дошел до жизни такой?
– Какой? – тупо спросил я.
Пасынок Божий помолчал. Потом спросил, с ноткой интереса:
– Знаешь, где мы с тобой беседуем? Я замотал головой.
– Это часовня, в которой короновали Искупителя на римский престол. Вокруг нее весь Урбис строился. Это – сердце веры, Ильмар. Эта комната невзрачная, для беглого взгляда убогая, – основа Державы. Она, а не великие монастыри, пышные храмы, огромные соборы.
Меня дрожь пробила. Вот чего не ждал... А Пасынок Божий продолжал:
– Немногие удостоены чести сюда войти. Еще меньше тех, кто на эти скамьи садился. На одной из них сидел сам Искупитель... вот только на какой неведомо. Даже мне.
Он снова на меня посмотрел. Странная у него манера, глянул – будто коснулся... и тут же взгляд отдернул.
– За что мне такая честь? – спросил я.
– Скажи правду, вор Ильмар, – моего нахального вопроса Пасынок Божий будто и не заметил. Не заметил, но ответ дал... – Здесь, в сердце веры, в символе Урбиса, ты не посмеешь сказать не правды. Ответь... – Снова быстрый взгляд только теперь Пасынок Божий глаз не отвел, впился в меня взглядом, и голос его окреп, набрал силу:
– Кем ты считаешь Маркуса, бывшего принца Дома?
– Искупителем... – прошептал я. Пасынок Божий Тонко сжал губы. Спросил:
– Почему?
– Он Слово Изначальное узнал... – начал я. – Разве простому человеку оно дастся?
Молчал Юлий, смотрел в пол, опять будто задремав. Но я к такой его манере уже привыкать стал
И дождался:
– Скажи, брат мой во Сестре и Искупителе, Ильмар-вор... А почему же Церковь с таким усердием ищет повсюду невинное дите, в котором дух Искупителя приют нашел?
Перевел я дыхание, собрался с силами и ответил, как думал:
– Изначальное Слово – власть, ваше святейшество. Ключ ко всем Словам, что были, и есть, и будут. Ко всем богатствам, что в Холоде спрятаны.
– Что же с того?
– Кто Изначальным Словом владеет, тот будет миром править... – пробормотал я. – А это и для мирских владык – соблазн, и... и для Церкви Святой.
– Ильмар-вор... – начал было Юлий, да замолчал в раздумье. Потом голову поднял и будто только меня увидел – спросил:
– А расскажи-ка мне, Ильмар, что случилось в городе Неаполе, где встретился вам офицер Стражи Арнольд.
Расскажешь?
Пустой вопрос, все я уже сказал, еще на первом допросе... Плоть слаба: как стал мне итальянский искусник «Белую розу, красную розу» показывать, так и рассказал, уже на третьем белом лепестке во всех грехах признался.
– Расскажу, – кивнул я.
Хорошо хоть не с самого начала повелел Пасынок Божий рассказывать. С гиблой каторги на Печальных Островах, откуда мы с Маркусом бежали, планер похитив и летунью Хелен принудив до материка нас доставить. С города Амстердама, где на меня облаву устроили и где стал я свидетелем проступка Арнольда, офицера Стражи – в горячке схватки собственного напарника убившего. А больше всего не хотелось мне рассказывать, да и просто вспоминать, как святые братья во Сестре и в Искупителе друг друга убивали... и как я одного из них убил...
Ну а Неаполь... что по сравнению со всем этим Неаполь?
Рассказал я Пасынку Божьему, как бежали мы с Мира-кулюса: младший принц Маркус, я, летунья Хелен и настоятельница Луиза, помогавшая Маркусу на Острове Чудес от Стражи прятаться. Как Маркус своим Словом чудеса творил, как мы от линкора имперского отбились, как в дилижансе рейсовом приехали в Неаполь прямо в засаду, устроенную Арнольдом.
И как Маркус побоище остановил, одним лишь Словом... Как холод прокатился по улочке, как испуганно ржали лошади, с которых исчезла упряжь. Как стражники, оставшиеся в один миг с голыми руками, дергались, будто тарантеллу танцуя, ощупывали себя, оглядывались, пытаясь понять, кто же их обезоружил.
Тогда Марк забрал в Холод все, что только могло послужить смертоубийству.
Забрал, даже не прикасаясь, даже не глядя – одним усилием. Далось ему это непросто, и повязали бы нас стражники, даже без оружия оставшись – если бы не Арнольд.
Что у него тогда в душе творилось? Лишь Сестре с Искупителем ведомо.
Мне-то попроще было, на меня долг офицерский не давил, я Дому не присягал...
Только Арнольд выбор сделал. И вывел нас из засады, собственных солдат раскидывая, будто кукол тряпичных, одной рукой дорогу прокладывая, другой беспамятного Маркуса к груди прижимая.