Близкие

Приношу извинения прототипам

за точное копирование характеров,

жизненных ситуаций и неоднозначных чувств.

Имена героев изменены, уважение автора неизменно.

1. КАК Я ЭТО ВСЕ?

–

Ой, вы, наверное, сами привыкли вопросы задавать, а тут отвечать приходится…

– Да я уже и отвечать привык…

Она теряется. Не с того начала. Как-то неосторожно намекнула на то, что он обычный, рядовой журналист, что между ними нет никакой разницы, а он ее одернул.

Оксана беспомощно щурит близорукие глаза и не знает, как продолжить. А Денис спокойно ее разглядывает, отказываясь помогать ей в неловкой ситуации. Потом тянется к ее диктофону.

– Расшифровывать – морока, да?

– Программы есть, которые голос сразу в текст переводят. Но у меня нет.

– Ясно. Где твои вопросы?

– В блокноте записаны.

– Ну, давай начнем. У меня встреча потом, важная. А ваша редактор меня выдернула. Так что времени немного.

– Как вы…

– Как я это все? Постепенно. Просто работал. В одной газете, в другой. На одном канале, на другом. Просто работал. Все в суете, в спешке. С единственным желанием – успеть, опередить, обогнать на повороте. Репортером пробегал пять лет в новостях, до того как занялся своим проектом. Не делал ставок на скандальность, как сейчас модно. Скорее, на глубину. Хотелось глубокого проникновения и острого. Хотелось заставить зрителя задумываться, оценивать критически, рассуждать, делать выводы, не принимать ничего на веру, не пользоваться готовыми штампами. Наверное, это и стало стилем, почерком передачи. А создать продаваемый телепродукт на диалоге – это…

– Это сложно.., – кивает Оксана.

– Но главное – иметь свой почерк.

– Денис Викторович, а как вы…

– Как я оказался на центральном канале? Тоже не сразу. Сначала были городские. И это отчасти иллюзия, что я на первой кнопке – прочно и постоянно. Я не работаю в прямом эфире. Просто центральный покупает «Час откровенности», а сам я бываю в тусовке только на съемках новогоднего голубого огонька. Голубой огонек обычно осенью снимают, – Денис улыбается.

– А кто…

– Кто повлиял в жизни? Многие. Мы – это все прочитанные нами книги, это все наши учителя. Вот ты помнишь своего преподавателя истории, например?

– В институте? Помню. Приходила, снимала ботинки и на батарею вешала, а пару в носках вела. И читала по учебнику – от начала до конца параграфа. Только.., – Оксана немного теряется.

– Не хотела этого сказать?

– Не хотела.

– А почему?

Она молчит.

– Потому что это уровень твоего вуза – ботинки на батарее. Значит, это и твой уровень, –

объясняет Денис. – Комплекс сработал. А на самом деле – мы лучше и умнее, чем все наши учителя, мы глубже и интереснее, чем все прочитанные нами авторы.

– Я не уверена…

– А сомневаться нельзя, иначе не быть тебе ведущим журналистом центрального канала!

Денис смеется.

– Не волнуйся так. Высылай черновик, я сам допишу все остальное и ничего не скажу вашим редакторам.

– Серьезно?

– Да, потому что я идти должен. Тамара…

– Оксана…

– Вышли рыбу, Оксана, я сам все оформлю.

– У вас есть время на это?

– Конечно. Я же старый холостяк.

Денису тридцать семь лет. Из них только семь успешных, а тридцать – оторви и выбрось: детство без отца, учеба без денег, скитание по съемным углам. А потом – на каком-то году заплыва – понесло течением в нужную сторону, и ветер надул паруса. Нашлась надежная команда, сложился круг знакомых, купил квартиру. Долбанные пазлы выстроились-таки в приличную картинку.

В ресторане еще тихо, но менеджер зала уже косится на Дениса – скоро повалят посетители и помешают его интервью, или он своим видом помешает им сосредоточиться на еде. Но Оксана продолжает растерянно смотреть в блокнот.

– Еще что-то?

Она вскидывает умоляющие глаза. Такие в мультфильмах рисуют – огромные, круглые, наполненные слезами.

– Может быть, поужинаем здесь? Я заплачу.

И краснеет. Кому она заплатит? Денису Федулову? Чем? За что?

Но он кивает спокойно.

– Понял тебя. Не нужно. Сейчас я, правда, не могу. Но потом можем увидеться. Если важно для тебя это. Вижу, что важно. Ты мне на мыло все скинь – спишемся и согласуем.

Помогает ей подняться, спешно подает куртку и выводит из ресторана. Смотрит, как неуверенно она ступает на скользкую мостовую. Прогоняет мысль о сигарете, кивает кому-то из знакомых и, наконец, садится за руль. Едет к Костику.

Звонит, потом стучит, потом колотит в дверь ногами. Колотит долго.

Костик любит крепкие напитки, крепкие выражения, крепкие сигареты. Любит все жесткое, бескомпромиссно мужское плюс кокаин. И этот плюс лишний, такой лишний. И раньше его не было…

– У меня интервью, а я оборвал – думал, как ты…

– У тебя все время интервью!

– Нет, я давал.

– Проститутка!

Костик в каком-то халате – словно отца халат или деда покойного. В полосочку. И одна полосочка на полу. Сознание снова предательски распадается на фрагменты. Нет, пояс.

Костику едва тридцать. Он отличный оператор и хорошо зарабатывает. Когда-то они начинали вдвоем с нуля, а теперь его постоянно сманивают из «Часа откровенности» в фестивальные арт-хаусы. Теперь он в моде. И не хочется его видеть расклеенным, неловким, жалким.