Bob Shaw

Шоу Боб

Едва дыша от волнения, я вошел в будку и прильнул к отверстиям. Я не ошибся. Сквозь линзы, спрятанные в дереве, я увидел еще один портрет флорентийской красавицы. В мерцающем свете керосиновой лампы она выглядела удивительно живой. Руки ее находились чуть выше, чем на двух портретах, виденных мною ранее, словно она хотела поднести их к шее. Отступив на шаг, чтобы хоть немного свыкнуться с увиденным, я заметил, что Джулио повесил лампу на крюк, торчащий из стены, и пошел вдоль обода, спичками зажигая остальные

лампы. Покончив с этим, он взялся за рукоятку стержня.

– Разве механизм еще работает? – удивился я.

– Я смазал и почистил шестерни, так что теперь они как новенькие. Он повернул рукоятку, и обод пришел в движение, медленно набирая скорость. Джулио махнул рукой, приглашая меня взглянуть в окуляры. Я шумно глотнул и вновь вошел в будку. Чудо следовало за чудом. Мне предстояло увидеть в действии шедевр Леонардо, прикоснуться к сотворенному им совершенству. И, быть может, раскрыть секрет загадочной улыбки Джоконды.

Благоговейно прильнул я к отверстиям в стене и увидел живую двигающуюся Мону Лизу.

Она подняла руки к шее, легким движением обнажила левую грудь, поведя плечиком, поправила платье и, сложив руки, улыбнулась.

– О боже! – прошептал я. – О боже, боже, боже!

Джулио крутил ручку, и я снова и снова смотрел, этот удивительный фильм, не в силах оторвать глаз. Леонардо добился полной тождественности с реальностью.

Кэрол дернула меня за рукав.

– Пустите меня. Я тоже хочу посмотреть.

Я отступил в сторону, пропустив ее к окулярам. Джулио радостно крутил рукоятку. Через минуту она повернулась ко мне.

– Это невозможно. Я не слишком хорошо разбираюсь в искусстве, но Леонардо не мог пойти на такое…

– Все художники одинаковы, – возразил я. – Они делают то, что требует покупатель. Известно, что Леонардо часто приходилось выполнять капризы знати, а высокорожденные славились не столько умом, как пороком.

– Но такая работа…

– Возможно, у него были помощники. Создавая статую герцога Сфорца, он вполне мог тайком приезжать сюда и рисовать левую…

– Давайте обойдемся без пошлостей, – прервала меня Кэрол и повернулась к вращающейся машине. – Сколько, по-вашему, это стоит?

– Кто знает? Картин примерно шестьдесят. Если вывезти их из Италии, каждая будет стоить миллион. Может, десять миллионов. А может, и миллиард, особенно та…

– Я знал, что этот день будет для меня удачным, – послышался знакомый голос.

Я обернулся. У двери, с дробовиком в руках, стоял Марио. Оба ствола смотрели мне в живот.

– Что тебе надо? – рявкнул я и, поняв нелепость вопроса, добавил: – Почему ты угрожаешь мне?

– А разве вы не угнали мамин автомобиль? – Марио хмыкнул. – И не грозили мне полицией?

– Неужели ты принимал мои слова всерьез?

– Конечно, синьор, особенно, когда вы заговорили о шестидесяти

миллионах.

– Знаешь что… – Я шагнул к нему, но Марио остановил меня, подняв дробовик на пару дюймов.

– Да?

– Ты ведешь себя глупо. Денег хватит на всех. Я хочу сказать, что пятнадцать миллионов из шестидесяти – твои.

– Я предпочел бы получить все.

– Неужели ты убьешь нас из-за каких-то сорока пяти миллионов?

– Лицом к стене! Все трое! – скомандовал Марио. Мы безропотно подчинились. – А теперь я погляжу, что тут у вас творится.

Обод с картинами еще кружился на хорошо смазанных шестернях. Марио прошел в будку, прильнул к окулярам и вздрогнул от изумления. Коротко глянул на нас, вновь приник к окулярам. Наконец, с бледным, как полотно, лицом вышел из будки и направился к нам. Я сжал руку Кэрол, ожидая выстрела.

Но Марио, казалось, нас не видел. Он снял с крюка керосиновую лампу и швырнул ее во вращающийся обод. Звякнуло стекло и языки пламени заплясали на сухом дереве.

– Болван! – завопил я. – Что ты делаешь?

– Вы видите, что я делаю. – Держа меня на мушке, Марио разбил об обод все лампы. Одна за другой картины превратились в бесполезный пепел.

– Сумасшедший! – проревел я, перекрывая треск горящего дерева. – Что ты натворил?

– Ничего особенного, – спокойно ответил Марио. – Уничтожил порнографический фильм.

– Ты… – Я не находил слов. – Ты просто дьявол. Ты грабил меня с первой минуты нашего знакомства, ты обворовываешь свою несчастную мать, ты пытался продать мне женщину, ты хотел купить Кэрол, ты торгуешь наркотиками и минуту тому назад мог хладнокровно застрелить нас.

– Все так, – не без гордости ответил Марио, – и, тем не менее, сказанное вами не мешает мне оставаться патриотом своей страны. Несмотря на мои недостатки, я люблю Италию и мне дорога ее честь.

– Ха! Да причем тут твой патриотизм?

– Великий Леонардо – лучший художник всех времен и народов. Он – мой соотечественник, и скажите, синьор, что подумает об Италии весь мир, узнав про это безобразие? Что скажут о нации, величайший представитель которой растрачивал свой божественный дар на… – Душевное волнение не позволило Марио закончить фразу.

Я покачал головой. Пещеру наполнил едкий дым, Марио двинулся к двери.

– Пора уходить.

– Ты не убьешь нас?

– Это лишнее. Если кому-то из вас достанет глупости раскрыть рот, вам все равно никто не поверит.

– Наверное, ты прав, – я пристально посмотрел на Марио. – Послушай, разве тебя не волнует потеря шестидесяти миллионов долларов?

Марио пожал плечами.

– День на день не приходится. Что-то теряешь, что-то находишь. Между прочим, если вы хотите добраться до Милана на мамином автомобиле, вам придется доплатить…