Бог лабиринта
Шрифт:
Я снова поднялся на чердак, чтобы снять электрический фонарь, когда внезапно мне в голову пришла мысль: если на чердаке нет света, откуда здесь может быть схема электрической сети? Я поднялся по лестнице, взял тряпочку и стер паутину, которой был покрыт этот листок бумаги: Теперь я рассмотрел его поближе и понял, почему ошибочно принял его за схему. Листок был аккуратно исчерчен линиями и маленькими квадратиками. В квадратики были вписаны буквы, а на обратной стороне листа эти буквы проставлены в ряд и сопровождены комментариями. Было пыльно, и я не смог разобрать написанное при таком тусклом свете. Я спустился
– Вы спускаетесь, Джерард? Через полчаса обед.
Вместо ответа я спросил у него:
– Кто такой Дж. Руллион?
– Джордж Руллион? Он служил своего рода стюардом здесь у моего деда. Он дожил до девяноста одного года. Почему вы о нем спросили?
Я показал ему схему. На обратной стороне ее внизу стояла четкая подпись: «Дж. Руллион». Я пробежал пальцем по листку и остановился на букве «К», против которой значилось: «Архив 9-го лорда Гленни». Это был лорд Хорас Гленни-старший. Я перевернул листок. «К» обозначало пространство в дальнем углу чердака.
Там стоял огромный оловянный сундук, задвижка которого покрылась толстым слоем ржавчины. Мы сбили ее с помощью кочерги. Сундук оказался забит конторскими книгами, письмами, какими-то бумагами. Создалось впечатление, что его уже кто-то открывал после того, как Дж. Руллион сложил там архив, либо с самого начала все бумаги были свалены в таком беспорядке. Я достал одно из писем. Оно начиналось с обращения: «Моя дорогая Мэри», и содержанием его были какие-то семейные проблемы, касающиеся продажи дома в Гилфорде. Я покопался в сундуке и выбрал наугад еще несколько писем. Одно из них было адресовано мисс Фионе Гатри и начиналось: «Моя дорогая мисс Гатри», а заканчивалось: «Уважающий вас». Оно было направлено из Геттингена в августе 1766 года – т. е. за несколько месяцев перед теми событиями, которые Гленни описал в письме к Эсмонду.
Аластер и я попытались опустить сундук вниз по приставной лестнице, но он был слишком тяжелый. Мы решили оставить его на чердаке. Потом с триумфом мы нагрянули в гостиную, где торжественно объявили о своем открытии и вызвали шумное ликование всех присутствующих. Я оставил их на чердаке, где они сгрудились возле сундука, а сам пошел и выпил стакан холодного, как лед, пива, а потом принял душ. Когда я присоединился к ним, они разложили часть бумаг и бухгалтерских книг на коврике перед камином и с увлечением рассматривали все это богатство. Я окинул взглядом находки, но не нашел ничего достойного внимания.
Обед задержался на полчаса. Мы всласть наелись фазанами и вальдшнепами, запив их хорошим пивом, после чего нас потянуло на сон, и мы перешли в холл попить кофе и посмотреть по телевизору новости. В девять тридцать я попросил разрешения у хозяев позвонить по телефону. Я не связывался с Дианой с тех пор, как уехал из Лондона.
Телефон работал превосходно: слышимость была такая, будто Диана находилась в миле отсюда. Я выложил ей все новости, рассказал о находке
– Немного. Пришло письмо от девушки, которая предлагает тебе жить с ней на Майами. И еще тебе пишет один мужчина, который просит тебя написатькнигу против компьютеров. И еще есть записка от человека по имени Кернер, который хочет с тобой увидеться, когда ты приедешь в следующий раз в Лондон.
– Как, ты говоришь, его фамилия?
– К-Е-Р-Н-Е-Р.
Я вскричал:
– А как его зовут?
– Я не помню. Мне нужно посмотреть…
– Да, пожалуйста.
Через несколько минут она вернулась и прочла мне записку. Она была от Отто Кернера, человека, который был, по мнению четы Дункельман, депортирован из Англии. Он спокойно проживал в Уэст-Хэмпстеде. Он писал, что прочел мое письмо в «Таймс литерари сапплимент», и ему надо поговорить со мной об Эсмонде Донелли. Он оставил свой телефон.
Когда она повесила трубку, я поспешил в гостиную, ликуя и размахивая листком с адресом и телефоном Кернера. Я чувствовал, что это большая победа – не такая уж значимая в том отношении, что я надеюсь получить от него какую-то важную информацию о Донелли, но этот успех свидетельствует о том, что боги на нашей стороне! Миллер искренне разделил нашу радость, он начал входить во вкус наших поисков материалов, связанных с Эсмондом Донелли. Он предложил мне: «А почему бы вам не позвонить ему прямо сейчас?» Мне не нужно было особой спешки, но все же я воспользовался его предложением, и пять минут спустя голос с ярко выраженным немецким акцентом сердечно говорил со мной по телефону:
– Я рад приветствовать вас, мистер Сорм. Мне о многом нужно поговорить с вами.
Я заметил:
– Я виделся с Дункельманами в Лондоне два дня назад. Они мне сообщили, что вы вернулись в Германию.
– Что?! Они говорят заведомую ложь! Вы не должны доверять им… Он – негодяй!
Минут десять он распространялся о Дункельманах, часто переходя на немецкий язык. Он закончил тем, что посоветовал мне никогда не встречаться с ними. На это я мягко возразил, что мне показалось, будто они очень порядочные люди. Он закричал:
– Что?! Порядочные люди?! Этот человек – убийца!
– Вы уверены?
– Да, он – убийца. Он женился на богатой девушке в Швейцарии и сварил ее тело в машине для приготовления клея. Сейчас он владелец клеевой фабрики. Он женился на девушке – хотя уже был женат – и через несколько недель после свадьбы она исчезла. Затем в лаборатории сделали анализ клея, выпускаемого на этой фабрике, и выяснилось, что он сделан из человеческих костей. Но ничего нельзя было доказать. Он получил три года тюрьмы за двоеженство.
Эта история была такая отвратительная, что в нее нельзя было не поверить (в действительности же, как я позже узнал, Кернер не посвятил меня в наиболее ужасные детали этого преступления: оказывается, Клаус разрезал ее тело лезвием для бритья на мелкие кусочки и скармливал их пираньям в аквариуме). Я поговорил с Кернером еще несколько минут и обещал зайти к нему, когда буду возвращаться через Лондон в Ирландию. Он сказал:
– Хорошо. Надеюсь, вы задержитесь в Лондоне на несколько дней. Мне многое нужно рассказать вам.