Богач, бедняк... Том 1
Шрифт:
Ему хотелось домой. Он устал. Все последние дни он очень уставал. Кроме его велосипедных поездок каждое утро по покупателям ему приходилось после занятий в школе, с четырех до семи, стоять в лавке. Вдова заявила, что не может работать полный рабочий день, у нее дома дети и за ними нужен присмотр. А это ее заявление означало, что ему придется забыть о легкоатлетической команде, о дискуссионном клубе, к тому же и оценки теперь у него были не те, что прежде, ведь у него почти не оставалось сил на учебу. Кроме того, он еще и заболел, у него после Рождества началась простуда, которая не проходила почти всю зиму.
– Джулия, – сказал он, – пошли
Она выпрямилась у него на коленях, всем своим видом выражая удивление.
– Но ведь еще рано, – заявила она. – Мне нравится вечеринка.
– Знаю, знаю, – ответил он, притворяясь, что сгорает от нетерпения, что было сильно преувеличено. – Просто мне хочется уйти отсюда поскорее.
– Мы не можем пойти ко мне, – сказала она. – Мои старики сегодня играют в бридж. Сегодня – пятница.
– Просто я хочу домой.
– Иди, если тебе хочется. – Она, соскочив с его колен, стояла перед ним с искаженным от злости лицом. – Меня до дома проводят, не волнуйся.
Его так и подмывало выплеснуть наружу все, о чем он думал в последнее время. Может, тогда она поймет его.
– Эх, ты, – вздохнула Джулия. В глазах ее стояли слезы. – За столько месяцев это – наша первая вечеринка, она только началась, а ты уже хочешь уйти.
– Просто отвратительно себя чувствую, – сказал он, вставая со стула.
– Очень интересно, – продолжала она. – Как только вечером ты со мной, то чувствуешь себя отвратительно. Но когда по вечерам сидишь в компании Тедди Бойлана, ты себя чувствуешь преотлично.
– Оставь ты Бойлана в покое, прошу тебя, Джулия! – возмутился Рудольф. – Я не видел его уже несколько недель…
– Что же стряслось? У него кончился запас пергидроля?
– Хватит этих шуток, – устало сказал Рудольф.
Джулия, резко повернувшись на каблуках и махнув своим хвостом на затылке, как у пони, подошла к группе ребят возле проигрывателя. Самая красивая девушка в этом подвале: с вздернутым носиком, стройная, чистенькая, поразительно привлекательная, такая дорогая и желанная. Рудольфу очень хотелось, чтобы она уехала куда-нибудь подальше на полгода, на год, потом вернулась, а ему за это время наверняка удастся преодолеть накопившуюся усталость, он обо всем поразмыслит в спокойной обстановке, и они начнут все сначала.
Он поднялся наверх и, надев пальто, вышел из дома, не попрощавшись ни с одним из гостей. Теперь на пластинке пела Джуди Гарланд – это была «Песнь трамвая».
На улице шел дождь. Холодный, моросящий февральский дождь, перемешанный с туманом, тянущимся от реки. В лицо ему дул ледяной, колючий ветер. Рудольф кашлял в поднятый воротник пальто, а за ворот его рубахи стекали капли дождя. Он медленно шел домой, и на душе у него было тяжело, ему хотелось плакать. Ему не нравились все эти сцены с Джулией, но они возникали все чаще и чаще. Если бы они только занялись любовью, настоящей физической любовью, а не этим разочаровывающим глупым обжиманием с поцелуями, после которого оба не испытывали ничего, кроме жгучего стыда, то они не цапались бы, как кошка с собакой, – он был в этом абсолютно уверен. Но он никак не мог заставить себя пойти дальше. Такие желания нужно прятать подальше, и им по-прежнему придется лгать друг другу, таиться где-нибудь в укромном месте, словно они преступники. Он давно уже все обдумал. Или это будет настоящий, доведенный до совершенства секс, или его не будет вообще.
Портье отеля распахнул перед ними двери апартаментов. С
– Ca vous pleut?1 – спросил портье.
– Cava!2 – ответил бронзовый молодой человек.
– Mersi, man sieul1. – Портье, пятясь задом, вышел из номера.
Двое бронзовых от загара молодых людей, мужчина и женщина, вышли на балкон, чтобы полюбоваться морем. Они целовались на фоне небесной голубизны. Запах жасмина и тимьяна стал ядренее.
Или…
Это всего лишь маленькая лесная избушка, утопающая в глубоком снегу. За ней возвышались горы. Весело смеясь, двое бронзовых от загара людей, мужчина и женщина, вошли, стряхивая с себя налипший снег. В камине гудел огонь. Снежное покрывало укутало все вокруг чуть ли не до окон избушки. Они здесь были совершенно одни, одни во всем мире. Двое молодых, бронзовых от загара людей, мужчина и женщина, медленно опустились на пол перед полыхающим пламенем.
Или…
Двое молодых, бронзовых от загара людей, мужчина и женщина, шли по красному ковру по перрону. Поезд на Чикаго – «Двадцатый век» – пыхтел, весь сияя, на рельсах. Двое молодых людей, мужчина и женщина, прошли мимо кондуктора в белом халате, поднялись по лесенке в вагон. Отдельное купе было сплошь уставлено цветами. Чувствовался аромат роз. Двое молодых, бронзовых от загара людей, мужчина и женщина, улыбнулись друг другу и пошли по коридору к вагону-ресторану, чтобы там выпить.
Или…
Рудольф надрывно закашлял под дождем. Он повернул на свою Вандерхоф-стрит. По-моему, я слишком много насмотрелся кинофильмов.
Через решетку перед пекарней из подвала пробивался свет. Вечный огонь. А Аксель Джордах, этот Неизвестный солдат! Если отец умрет, подумал Рудольф, кто-нибудь выключит за него свет в подвале?
Рудольф колебался, не зная, что делать. Вертел ключ от дома в руке. После того вечера, когда его мать произнесла свою безумную речь по поводу тридцати тысяч долларов, ему было жалко отца. Отец ходил по дому медленно, тихо и осторожно, словно человек, только вышедший из госпиталя после серьезной операции, словно человек, почувствовавший на своем плече предостерегающее, холодное прикосновение смерти. Аксель Джордах всегда казался Рудольфу сильным человеком, очень сильным. Голос громкий, движения резкие, небрежные. Теперь Рудольфа пугали его неуверенные, замедленные жесты, его долгое молчание, он нарочито медленно, словно извиняясь за создаваемый им шум, беззвучно разворачивал газету или готовил себе кофе. Рудольфу казалось, что отец готовит себя к смерти. Стоя в темном коридоре, взявшись одной рукой за лестничные перила, Рудольф впервые за всю свою жизнь спрашивал себя: любит ли он отца?
Он подошел к двери в пекарню, открыл ее своим ключом, прошел в заднюю комнату и спустился в подвал.
Отец ничего не делал. Просто сидел на скамье, уставившись вперед, в жаркую печь. Бутылка виски стояла рядом на полу, у его ног. Кошка съежилась в углу.
– Хелло, пап.
Отец, медленно повернув к нему голову, кивнул.
– Я пришел узнать, не нужно ли тебе помочь?
– Нет, не нужно. – Он поднял скользкую от потных рук бутылку, поднес ее к губам, сделал небольшой глоток. Виски обожгло ему рот и горло.