Богема
Шрифт:
Она остановилась и посмотрела на него.
– В чем дело? – спросила она. – Ты больше не хочешь играть?
Должно быть, она и в самом деле отдыхала – на ее лице не было пудры, а на губах помады. Ее лицо «не было сделано», как сказала бы Мария. Это было просто ее лицо. Кожа мягкая и гладкая, небольшие морщинки в уголках глаз и рта, которые, как правило, не видны. Почему, недоумевал он, в таком виде она кажется гораздо красивее, гораздо добрее. Она вдруг перестала быть взрослой. Она была как он, как Мария.
– Ты не хочешь играть? – повторила она.
– Нет, хочу, – сказал он, – очень хочу.
Его
А Мама играла вместе с ним и пела – Мама, которая никогда не пела с Папой.
Сквозь закрытое ставнями окно на веранду впервые за весь день донесся вой сирены, глухой, протяжный. Он звучал снова и снова.
Найэл заиграл громче и быстрее; Мама сидела рядом с ним.
Ouvre-moi ta portePour l’amour de Dieu.За скалами, возле самой глубокой бухты Мария лежала на животе и смотрела на свое отражение в воде. Недавно она обнаружила, что без малейшего усилия может вызвать слезы на глаза. Для этого ей даже не нужно ущипнуть себя или сжать веки. Стоит лишь вообразить, что ей грустно, и слезы придут сами собой. Или сказать что-нибудь грустное, и все сразу получится.
«Никогда… никогда…» – прошептала она, и глаза, которые смотрели на нее из воды, наполнились слезами горя. Есть в Библии строчки, которые хорошо повторять не для того, чтобы плакать, а просто так.
Как ноги прекрасны твои, обутые в туфли, о царская дочь.
Это из Библии? Впрочем, неважно, если не из Библии, то откуда-нибудь еще. Сколько чудесных фраз можно произнести. Ей хотелось беспорядочно нанизать их на одну нить.
Она повернулась на бок, закрыла глаза и стала слушать звучание собственного голоса.
Завтра, завтра и снова завтра…
Как тепло и приятно лежать возле бухты. Если бы всегда было лето. Ничего, кроме лета, солнца да плеска волн, ленивого, навевающего дрему.
– Привет, морская нимфа, – сказал чей-то голос.
Мария прищурилась и подняла глаза. Это был Мишель. Интересно, как он ее нашел. Нависшая над бухтой скала надежно скрывала ее от посторонних взглядов.
– Привет, – сказала она.
Мишель подошел и сел рядом с ней. Он был в плавках и с полотенцем, повязанным вокруг бедер. Мария предалась праздным размышлениям относительно того, почему мужчины могут ходить обнаженными по пояс, а женщины нет. Наверное, потому, что они полные. Сама она, слава богу, пока не полная, но Труда по какой-то дурацкой причине все лето заставляла ее закрывать верх. Она уже слишком большая, чтобы бегать в таком виде, говорила Труда.
– Я повсюду искал вас, – сказал Мишель с ноткой упрека в голосе.
– Искали? – спросила Мария. – Извините. Я думала, вы разговариваете с Папой или Мамой.
Мишель рассмеялся.
– Неужели вы думаете, что я стану проводить время с ними, если есть хоть малейшая возможность побыть с вами? – спросил он.
Мария пристально посмотрела на него. Вот как… Он взрослый и их друг, разве нет? Обычно взрослые предпочитают бывать
– Знаете, Мария, – продолжал он, – когда я вернусь в Париж, мне будет очень не хватать вас.
– Правда? – сказала Мария. Она прислонилась к скале и закрыла глаза. Как жарко, жарко даже для того, чтобы купаться. Слишком жарко, чтобы вообще что-нибудь делать, кроме как сидеть, прислонившись к скале.
– Да, – ответил он. – А вам будет не хватать меня?
Мария на мгновение задумалась. Если сказать «нет», он обидится. Может быть, ей и будет немного не хватать его. В конце концов, он высокий, милый и довольно красивый, а когда они играли в теннис или искали морских звезд, он всегда был очень веселым.
– Думаю, что да, – вежливо сказала она. – Да, уверена, что мне будет очень не хватать вас.
Он наклонился и стал поглаживать ее ноги, как делал это за игрой в vingt-et-un. Странно, подумала она. Почему он сам не свой до того, чтобы гладить чьи-нибудь ноги? Во время игры это было приятно, вызывало непривычное волнение, прежде всего потому, что за столом сидели другие, которые ничего не замечали; кроме того, она инстинктивно чувствовала, что Папа рассердился бы, и это ее забавляло. Но теперь, когда они с Мишелем вдвоем, ей это не очень нравится. Это довольно глупо, как сказала Селия. Но если она уберет ноги, он опять-таки обидится. Неожиданно она придумала предлог.
– Господи, как жарко, – сказала она. – Мне просто необходимо поплавать, чтобы освежиться.
Она встала и нырнула в глубокую бухту. Он сидел на камне и смотрел на нее. У него был раздраженный вид, но Мария притворилась, будто не замечает этого.
– Прыгайте, здесь замечательно, – сказала она, стряхивая воду с волос.
– Нет, благодарю вас, – сказал он. – Я уже наплавался.
Он прислонился к скале и закурил сигарету.
Мария плавала кругами, наблюдая за ним из воды. Когда он сидел, подтянув колени к груди, и курил сигарету, он казался очень привлекательным. Макушка его склоненной головы выгорела на солнце, шея была коричневой от загара. Но когда он улыбался, слишком большие зубы все портили. Интересно, думала Мария, бывает ли в мужчинах все красиво: волосы, глаза, нос, ноги, руки – или всегда найдется то, что вызывает раздражение и отталкивает? Поднимая тучу брызг, она ударила ногами по воде и снова нырнула; она знала, что хорошо ныряет, и ей захотелось покрасоваться перед Мишелем. Он продолжал курить. Вскоре Мария вышла из воды и, подобрав полотенце, вытерлась на солнце. Купание освежило ее.
– Интересно, где остальные, – сказала она.
– Какое нам дело до остальных. Подойдите сюда и сядьте, – сказал он.
Тон, которым Мишель произнес эти слова, будто отдавая приказ, и то, как он похлопал рукой по камню, удивили Марию. Обычно, если кто-то приказывал ей что-то сделать, она инстинктивно отказывалась. Не в ее природе подчиняться дисциплине. Но когда так заговорил Мишель, она поняла, что ей это нравится. Такой тон куда лучше, чем нежный голос, каким он сказал, что ему будет не хватать ее. Тогда он выглядел глупо, а теперь он вовсе не похож на глупца. Она разложила полотенце сушиться на камне и села рядом с Мишелем. На этот раз он ничего не говорил, не касался ее ног. Он потянулся к ее руке и взял ее в свою.