Богема
Шрифт:
Мы все были красивы, мы все были умны, таких детей еще никогда не бывало. Папа с бокалом шампанского в руке одобрительно улыбался нам. Мама, красивая как никогда, смеялась и ласково трепала нас по голове, когда мы пробегали мимо.
Не было ни вчера, ни завтра; страх отброшен, стыд забыт. Мы все были вместе – Папа и Мама, Мария, Найэл и Селия, – мы все были счастливы и, ловя на себе взгляды гостей, от души веселились. То была игра, которую мы искусно разыгрывали, игра, которую мы понимали.
Мы были Делейни, и мы давали банкет.
Глава
– Интересно, их брак был действительно удачным? – сказала Мария.
– Чей брак?
– Папы и Мамы.
Найэл подошел к окну и стал задергивать портьеры. Тайна отлетела от сада, в окутавшей его тьме уже не было ничего загадочного. Наступил вечер, шел сильный дождь.
– Они ушли, и ушли навсегда. Забудем о них, – сказал Найэл.
Он прошел через комнату и зажег лампу рядом с роялем.
– И это говоришь ты? – спросила Селия, поднимая очки на лоб. – Ты гораздо больше думаешь о прошлом, чем Мария или я.
– Тем больше причин, чтобы забыть, – сказал Найэл и начал наигрывать на рояле ни мелодию, ни песню, а нечто без начала и без конца. Рояль не смолкал, издавая звуки, похожие на те, что порой доносятся из комнаты наверху, где незнакомый сосед мурлычет себе под нос нечто нечленораздельное.
– Конечно, их брак был удачным, – сказала Селия. – Папа обожал Маму.
– Обожать еще не значит быть счастливым, – сказала Мария.
– Обычно это означает обратное, то есть быть несчастным, – сказал Найэл.
Селия пожала плечами и вновь принялась штопать детские носки.
– Как бы то ни было, после ее смерти Папа стал совсем другим, – сказала она.
– Как и все мы, – отозвался Найэл. – Давайте сменим тему.
Мария сидела на диване, поджав ноги по-турецки, и смотрела в огонь.
– А зачем нам менять тему? – спросила она. – Я знаю, для тебя это было ужасно, но и нам с Селией было не легче. Пусть она не была моей матерью, но другой я не знала, и я любила ее. Кроме того, нам полезно заглянуть в прошлое. Оно многое объясняет.
Мария, одиноко сидевшая на диване, поджав под себя ноги, с растрепанными волосами, вдруг показалась покинутой и несчастной. Найэл рассмеялся.
– И что же оно объясняет? – спросил он.
– Я понимаю, что Мария имеет в виду, – перебила Селия. – Оно заставляет пристальнее взглянуть на собственную жизнь, а, видит бог, после того, что сказал о нас Чарльз, нам самое время это сделать.
– Вздор, – сказал Найэл. – Досужие размышления – был ли брак Папы и Мамы удачным – не помогут нам решить, почему Мария вдруг потерпела фиаско.
– Кто говорит, что я потерпела фиаско? – сказала Мария.
– Вот уж час, как ты сидишь и намекаешь на это, – сказал Найэл.
– Ах, только не пускайтесь в пререкания, – утомленно проговорила Селия. – Никак не могу решить, что меня больше раздражает: когда вы сходитесь во мнениях или когда расходитесь. Если тебе так надо играть, Найэл, играй по-настоящему. Я не выношу,
– Если это тебя так раздражает, я совсем не буду играть, – сказал Найэл.
– О, продолжай, не обращай на нее внимания, – сказала Мария. – Ты же знаешь, что мне это нравится. Помогает думать. – Она снова легла и заложила руки за голову. – Что вы на самом деле помните о летних каникулах в Бретани?
Найэл не ответил, но его игра превратилась в сплошной набор резких, неприятных диссонансов.
– В то лето часто гремел гром, – сказала Селия, – как никогда часто. И я научилась плавать. Папа учил меня с поразительным терпением. В купальном костюме он выглядел не лучшим образом, бедняжка, он был слишком большой.
Но конечно же, думала она, единственное, что мы по-настоящему помним, это кульминация.
– Я играл на песке в крикет с этими ужасными мальчишками из отеля, – неожиданно сказал Найэл. – У них был тяжелый мяч, и мне это очень не нравилось. Но я решил, что все же лучше попрактиковаться перед тем, как в сентябре идти в школу. В прыжках я был гораздо сильнее. В прыжках я разбил их наголову.
Боже мой, к чему Мария клонит, вороша прошлое? Что это может дать, какая от этого польза?
– Недавно мы говорили о том, что по-разному смотрим на один и тот же предмет, – продолжала Мария. – Найэл сказал, что мы на все смотрим с различных точек зрения. Думаю, он прав. Селия, ты говорила, что в то лето часто гремел гром. Я не помню ни одной грозы. Изо дня в день было жарко и ясно. Немудрено, что никто не знает правды о жизни Христа. Люди, которые писали Евангелие, рассказывают совершенно разные истории. – Она зевнула и подложила под спину подушку. – Интересно, в каком возрасте мне следует сообщить детям сведения, необходимые для их полового воспитания? – без всякого перехода сказала она.
– Ты последняя, кому это следует делать, – сказал Найэл. – В твоем пересказе они будут звучать слишком возбуждающе. Предоставь это Полли. Она слепит фигурки из пластилина и на них все покажет.
– А Кэролайн? – сказала Мария. – Она давно вышла из того возраста, когда играют с пластилином. Придется директрисе школы просветить ее.
– Думаю, в школах сейчас это делают очень хорошо, – серьезно сказала Селия. – Целомудренно, наглядно и без лишних эмоций.
– Что? Рисунки на доске? – спросила Мария.
– Полагаю, что да. Но не уверена.
– Не слишком ли это грубо? Как те отвратительные рисунки мелом с нацарапанными надписями, вроде «Том гуляет с Молли».
– О, может быть, и не на доске. Может быть, эти предметы в бутылках… Эмбрионы, – сказала Селия.
– Еще хуже, – сказал Найэл. – Я бы просто не мог на них смотреть. Секс и без эмбрионов достаточно хитрая штука.
– Вот уж не знала, что ты так считаешь, – сказала Селия. – Да и Мария тоже. Но мы отклонились от темы. Не понимаю, какая связь между летними каникулами в Бретани и сексом.