Богом данный
Шрифт:
— Богдан Львович, девушка..
— Девушка? — переспросил я.
Я уже спускался к ужину. Несмотря на то, что кроме пары человек обслуги меня никто не видел, на мне рубашка и брюки, Ирма это в меня вдолбила. Она то не в детдоме росла, а в семейном поместье во Франции.
— Которую вы купили.
О да, я помнил о ней, хотя и старался гнать мысли прочь, переспросил, но прекрасно знал, что дом прячет её в своих недрах, и если прислушаться, возможно я даже услышу биение её сердца — коли у дома на то будет особая прихоть.
— Что с ней?
— Я определил её во флигель, в западном крыле…
— Отлично.
Я прошёл
Я рассматриваю её долгих несколько минут. В комнате сумрачно, и картинка нечёткая, несмотря на мощность видеокамеры, но даже это мне не мешает. Мне интересно в ней все. Тёмные пряди волос, чуть спутанные падают на лицо, закрывая, пряча его от меня. Держать скрипку ей наверняка неудобно, я вижу, как край футляра впивается в кожу, наверняка оставит розовую полосу, которая потом медленно исчезнет. Одна рука безвольно повисла. На ногах носки, отчего-то, полосатые, что никак не гармонирует с дорогим платьем, и от этого кажется особенно интересным. Позади кресла, окно, под ним искусно спрятаны радиаторы отопления, девушка явно их нашла, потому что к резным панелями прислонены старые кеды. На просушку, видимо. Во сне она кажется особенно трогательно и беззащитной. Я мог бы сказать, что она не нужна мне, эта девушка, скопище чужих, досадных проблем, но…я тут же нашёл бы миллион причин, по которым она была мне необходима.
— Что с ней делать? — спросил Сергей.
Я понимаю его озабоченность. В какой-то мере он моя правая рука, к выходкам хозяина давно привык, но сейчас он в замешательстве — девушек я не покупал не разу. Ни разу не приводил в свой дом случайных и посторонних людей. Это — святая святых.
— Ничего, — пожал плечами я. — Пока. Не трогайте её, а сбежать она отсюда все равно не сможет.
Ирма смеялась над моей озабоченностью безопасностью, сохранением личной жизни в тайне. У меня были женщины, я был щедр к ним, но за исключением одного случая, это всегда был лишь обмен молодого красивого тела на материальные выгоды. А тот случай… мне кажется, что Виктор о нем знал. Не мог знать, но тем не менее знал.
— Как она тебе? — спросил он в тот день.
В голосе равнодушие. Оно показное, я знаю Виктора, как пять своих пальцев, он совершенно не умеет блефовать, для меня он — раскрытая карта. И сейчас в его голове лихорадочно крутятся цифры, алчность сквозит во взгляде. Виктор поднялся до максимального уровня, выше ему не пробиться, он это понимает и бесится, поэтому пытает выжать из ситуации по максимуму. Из любой.
— Обычная, — спокойно ответил я.
Её и правда можно было назвать обычной. Тело скрывал мешковатый халат, видимо, подобие униформы, но я знал, что её фигура совершенна. Волосы связаны в тугой хвост, но когда мокнут — вьются. У неё должна быть родинка на правой лопатке, небольшая, идеально круглая, тёмная и от того заметная. У неё всегда мёрзнут ноги. Я знал об этой девушке столько, что мне самому становилось страшно.
— И только?
Я
— Сколько она должна?
— Шестьдесят пять тысяч долларов, — торопливо ответил он. — Было больше, но у неё имелась недвижимость. Ты должен понимать, что за эту сумму я её не отдам, она мне за четыре месяца нервов выпила на долбаный миллион баксов. Но, мы же друзья… поэтому сто тысяч.
— Хорошо.
Виктор опешил, видимо сам не ожидал, что я так легко и быстро соглашусь. Сто тысяч долларов это меньшее, что я мог бы сейчас отдать за невозможную девушку со шваброй, и как потом оказалось — со скрипкой.
— И та шарашка, которую ты перекупил в прошлом месяце… — и словно начиная оправдываться: — Она тебе все равно не нужна, Богдан, а я хотел букмекерскую открыть.
— Нет, — спокойно ответил я. — Не наглей. Я дам тебе сто тысяч, либо бери их и отдавай девушку, либо я пойду, пусть дальше полы моет. Чистота залог здоровья, а у тебя нездоровый цвет лица.
Я встал, Сергей метнулся ко мне, его предупредительность порой раздражает. Успел сделать три шага, когда Виктор меня окликнул.
— Стой! Я согласен.
— И имей ввиду, — спокойно сказал я. — Знание каких либо фактов не даёт тебе власти надо мной. Иногда мне проще убить человека, чем торговаться с ним.
Виктор сглотнул, затем согласно кивнул. Я не работал над своим имиджем, я просто работал, слава сложилась сама. Ирма дала мне сытую жизнь, она дала мне покой и даже подобие семьи. Дала достаток. Но мне, вместе с молоком матери впитавшему идеи о величии этого было мало. Я вернулся в Россию в две тысячи четвёртом. Ирма отпустила, снабдила деньгами, и даже слезами орошать не стала. Она сильная женщина, которая могла победить все, но не сумела справиться с банальным одиночеством, и десять лет потратила на то, чтобы найти родных в России. Она никогда не показывала любви ко мне, но я, это все, что у неё было.
Теперь, спустя пятнадцать лет беспрерывной работы я имею право давить на таких беспринципных гадов, как Виктор. Хотя бы потому, что у меня хватает на это наглости. Не бояться никого это особый кайф. Так девушка оказалась у меня и ни одна тварь не догадалась, что я готов отдать за неё в десятки раз больше.
— Ест? — спросил я у Сергея.
Он наморщил лоб, вспоминая подробности.
— Завтрак трогать не стала, обед тоже. Потом, видимо оголодала, и принесенный ужин съела. Открывала окна, смотрела в парк, нашла камеру и заклеила глазок — про вторую пока не знает. Выглядывала в коридор, но выходить пока не решалась.
— Умная девочка, — удовлетворённо кивнул я. — И осторожная.
Три дня мне было не до неё. Она существовала где-то в самом уголке сознания, то и дело напоминая на себе, но я знал — спешить не куда. Спешить не стоит. Я погрузился с головой работу. А ночью третьего дня, вернувшись домой, снова пошёл в кабинет охраны, вывел на экран изображение с той самой, не обнаруженной ею камерой.
Она принимала душ. Вторая камера стояла как раз в ванной и была искусно замаскирована в лепнине конца девятнадцатого века. От платья она явно отказалась, на кожаном пуфике стопка вещей, сверху — белые трусики. Девушки не видно, матовое стекло душевой кабины её скрывает, я вижу лишь смутную тень и струи воды, стекающие по закрытой дверце. Я жду, порой ожидание это самая интересная часть. Наконец она выходит.