Больная
Шрифт:
Они пересеклись с Валентиной, можно сказать, случайно — она зашла в то же кафе возле здания МИДа, где у него была назначена встреча. К нему опаздывали, и она подсела. Евгений был не москвич. В Москве первое время осел в церковном издании. Валентина видела одну его статью. О православных китайцах. Интересная репродукция иллюстрировала материал — китайский святой, узкоглазый угодник. С нимбом вкруг головы. Да, православный китаец — еще покруче, чем русский чань-буддист, подумала она тогда. Все еще недоумевали, надо же, куда его закинуло, а что в этом было удивительного? Затем он перешел в выборные спецпроекты никому не ведомых газет. И наконец, судя по всему, подфатило.
— Сейчас в пиар-агентстве. Консультирую одну партию. Так,
— Да ладно, новое!
— Поверь, нечто такое, перед чем все предыдущие изыскания — детский лепет. Пиарщик должен оставаться отстраненным, но даже меня иногда увлекает. Русскому менталитету очень даже подходит такая преданность, зря технологи пренебрегают этой народной способностью. Тут можно столько привлечь электората… Точнее, пока просто сторонников и соратников — возможно, у партии не будет возможности пройти на выборы. Она не совсем послушная тому раскладу, который у нас откадровывается в последнее время…
Грустный длинный Женькин нос значительно удлинился и погрустнел со времен последней встречи.
— Лучше расскажи, как сам живешь? — спросила Валентина.
— Тебе до лампочки политика, да? А зря, я мог бы рассказать тебе о технологии, которую мы отрабатываем. Вот прикидываешь, руководство партии — там особая структура, долго объяснять — собирается в зале перед портретом вождя, женщины выстраиваются попарно с мужчинами — у них много женщин, таков один из принципов. Вообще, женщины сейчас намного активнее и пассионарнее мужчин. Ну, ты это сама знаешь, наверное. Так вот, мы выстраиваем их, и они присягают на верность — повторяя при этом «Я — твоя овца, веди меня, пастырь». А затем целуются.
— Фу, вот гадость! Сектантсты.
Женя поморщился:
— Ну зачем такие слова! Люди, скрепленные подобным общим переживанием и подчиняющиеся только пастырю, на самом деле не бывают овцами с другими людьми. А то ведь у нас обычно как: молодец против овец, а против молодца и сам овца.
— А стрижет вас кто?
— Лучше вступай в нашу партию, ты сама увидишь, какие перевоплощения переживают рядовые, серые, неинтересные люди.
— Значит, ты в партии все-таки?
— В этой партии будущее России. Той, конечно, которая останется — после того, как Китай оттяпает у нас Дальний Восток и Сибирь до Урала, НАТО отожрет окончательно Грузию, Абхазию и Приднестровье, а Украина сделается глухими задворками птичьего двора хозяюшки-Европы. Страна останется в территориальных пределах Владимирской Руси, но именно отсюда начнется ее возрождение…
— Женя, отстань, — сказала Валентина. — Чего-то вообще на тебя не похоже. Это все шутка, да?
— Никакая не шутка. Мир вошел в новую эру, эру Водолея, которая продлится двести четырнадцать лет и три месяца. А ты все о нефти думаешь!..
— Ты же, вроде, был православным?
— Россия должна освободиться от православия, в этом ее спасение. Пока она будет задыхаться под этим неподъемным камнем, под которым уже давно надорвалась, жить Россия не будет. Все эти посты, уставы — какая разница, скажи на милость, есть мясо или не есть? Разве в этом дело?.. Можно подумать, редькой спасемся!..
Как мы уже сказали, Женя Торубаров начинал как журналист.
Но потом, к счастью, он увлекся роллерспортом. Да так, что ничего, кроме роликов и самозабвенных поездок по городу, когда на скулах соль выступает, и всех этих упражнений, которые сдвинутые роллеры целыми стаями со свистом в ушах проделывают на некоторых площадях Москвы — скажем, у памятника Революции на Октябрьском поле, или на Воробьевых, или на Поклонной — ничегошеньки ровным счетом Женю больше не интересовало. Ни к чему больше у него душа не лежала и ничто в сем суетном мире не казалось ему достойным мало-мальского внимания.
Так
Село с таким названием действительно существовало, и даже было знаменито своим сопротивлением царским властям, главным образом крестьянином Антоном Петровым, возглавившим восстание против реформ 1861 года. Об этом Женя хорошо знал и при случае всем напоминал, а сам писал в стол, точнее, в крупный громогудящий компьютер эпохалку под названием «Бездны» о своем горемычном житии, достойном, впрочем, самого пристального внимания, пока однажды не грюкнулся компьютер.
Так бы и Женя сковырнулся вместе со своими безднами в места совсем уж безвидные. Вскоре он сменил снимаемую однушку на комнатенку в трехкомнатной коммунальной квартире, где, впрочем, тоже задолжал за три месяца вечно пьющим хозяевам, которых пока удавалось обходить, искусно притворяясь галлюцинацией и даже овладев отчасти умением растворяться без остатка в воздухе и просачиваться сквозь стены. Так бы, сулили все друзья и знакомые, и съехал он окончательно со всякого глузду, да подхватила сердобольная, осерчавшая на судьбу москвичка — и с приданным, и с жилплощадью, и без особенных вредных привычек. Она была лет на десять его постарше, и окончательно рассвирепела на почве отсутствия в этой так называемой Москве этих так называемых мужиков. Женя был парень хоть внешне и щупловатый, зато накачанный своими неотступными пробежками.
— Православие — это порча, чума России, — продолжал между тем Евгений. — Неправда то, что твердил Достоевский: без православия-де нет России и нет русских. И семидесятилетний период нашей истории это доказал: Россия больше, чем православие, Россия даже больше, чем сами русские. Что атеист не может быть русским уже потому, что он атеист, и что всякий русский непременно православный, а иначе и не русский вовсе, — это все тоже Федор Михайлович отчебучил антраша на потеху публике. Ничего не попишешь, он жил в такое время, а живи сейчас, уж конечно бы согласился с нами. Православие выродилось в карикатуру, все оно — шаржированное. Православие — супермаркет древностей, где каждый берет, что ему по вкусу. Хочет — ощущение собственной греховности, хочет — мысль о своей праведности и о том, как он постиг Бога и все основы бытия, и теперь может учить окружающих. Хочет — надежду гордо затвориться от мира в отдаленном монастыре, чтобы все знакомые ахали, крутили рукой у виска и говорили «он погиб». А хотите — сострадание к страждущим, а хотите — всякую божественность и духовность? Меня тошнит от всего этого, и от зелененьких батюшек, которые едва из семинарии вылезли, ничегошеньки не прочитали, и лезут с утешениями, увещеваниями и поучениями. И от батюшек-многознаек меня тошнит, и от прихожанок, несчастных дурищ, которые друг друга живьем сожрать готовы, мужу супу по целым дням не сварят, а все о высоком рассуждают, сны с пророчествами рассказывают и ходят с собранными в кукиш постными личиками.
— Все это очень интересно, но странно такое слышать от… от…
— А-а, от еврея, ты хочешь сказать? Ну а как же «несть ни еллина, ни иудея» — разве его высокое предписание кто-нибудь отменил? Я говорю по-русски, следовательно, я русский. И, между прочим, русее многих, кто русский более по крови, чем по образу мыслей.
— Да нет, я не о том, я хотела сказать, что странно слышать от тебя, когда ты столько был в церкви, столько во все это погружался, изучал…
— Я изучал. Но он не сказал: «Блаженны высокообразованные», он сказал: «Блаженны нищие духом». Нищие духом — это те, которые по психушкам сидят. Представляешь? Последняя шизофреничка счастливее меня, потому что она не изучает, а верит, даже когда сама думает, что не верит. Но как ты думаешь, откуда нам ожидать спасения?