Больная
Шрифт:
Меня больше занимала эта женщина. По ее простым, бесхитростным движениям, по разговору было видно, что она любит его, и любви этой много лет, и она так же просто, без бунта приняла его болезнь, как сейчас подставляет руку под валящиеся у него изо рта куски бутерброда. Она приносила ему в Новый год бутерброды с красной икрой, которые вряд ли позволяла себе. Она умывала его перекошенное лицо крещенской водой во время припадка. И я постепенно понимала, что значит любовь. Совсем не так, как в литературе. Или так, но я раньше не понимала?
С тех пор любовь для меня видоизменилась. Это не «Весна» Боттичелли. Любовь — толстая тётка в психушке, которая терпеливо кормит перекошенного сумасшедшего, гладит его страшное лицо, балует бутербродами с икрой. Любовь — лысая старушка в тюремной очереди, едва волочащая тележку на колесиках, сующая передачу в окошко. Любовь — дядька в скрепленных синенькой изолентой
Слишком гордый. Не хочет быть больным. Не хочет признавать, что болен. Ездили к нему с матерью — от всего открещивается, нет, говорит, никакого болезненного состояния, отрицает «голоса» и прочие вещи, которые описывал в своих записях (мать недавно нашла их). Нам говорил, что занавешивает шторы, так как за ним следили из окон напротив, а врачу — что ему надоел вид из окна (и вправду унылый). И так во всём. Иногда мне хочется заорать ему в лицо: если ты сию же минуту не скажешь, что да, ты болен, и не будешь лечиться, я просто вычеркну тебя из своей жизни. Можно и не орать, просто поставить такой ультиматум — или нормально лечишься, или прощай.
Еще один серьезный перелом — я больше не хочу жить с ним. Я, наверное, разлюбила его. Ничего не могу поделать. Слишком ясно понимаю: он мне по жизни не помощник, только обуза. Да, я всегда буду о нем заботиться, но жить только им больше не хочу. Даже при самом благоприятном исходе он всегда будет занят собой одним. А у меня простой выбор: рожать одной, пока могут помочь мама с папой, или искать себе другого мужа. Первый вариант, вероятно, достойный, но невероятно тяжелый. Выдержу ли? Родители немолодые, я сама не венец здоровья и добродетели, не окажемся ли мы все вместе за бортом нормальной человеческой жизни? И тот маленький человек, который родится (если родится), он ведь из-за меня останется обделенным на всю жизнь. Не знаю, не знаю. «Искать мужика»? Тут я не мастерица.
Я до сих пор не осознала, что теперешний Дмитрий — совершенно другой человек, не тот, с кем я познакомилась тогда. А ведь Женя еще при первом приступе сказал, что это уже не Дима, что Дима «вышел покурить». С тех пор он, видимо, не вернулся. Ни живой, ни мёртвый. Но, хотя прежнего, здорового Димы давно нет, я всё еще надеюсь, что это не конец. Со всех сторон мрачные прогнозы. И я горюю о собственных разбитых надеждах, и о его бессмысленных мучениях, машу кулаками небу. Надо учиться жить, когда жить невозможно, сказала его мать, повторяя за кем-то из великих. Я еще не научилась, не смирилась. Я не знаю, как жить в таком мире.
Дмитрия снова положили в больницу. Я положила. В этот раз все было легче, формальнее и циничнее. После того, как он выпил пачку феназепама и спал удивительно долго, так что я просто не сразу сообразила… И когда открыла пачку и увидела… И когда боялась, что мы не довезем его — были пробки. И боялась, что он захлебнется в собственной рвоте, когда ему промывали желудок… После всего этого я решила быть твердой сегодня.
Я зашла повидать его, и он сообщил, что его уже несколько месяцев вынуждают к самоубийству. Если мне дорога его жизнь, я должна все бросить и быть с ним постоянно, бороться с этим кошмаром. Три года назад я именно так и поступила, так мы поженились, но это никого не спасло. Сейчас он строил догадки о том, кто мог организовать его уничтожение с помощью психотронного оружия. Дал мне задание расспросить моего отца (!) и дядюшку Леню (!), потому что «кроме них некому». И если я не останусь с ним, «больше за эту жизнь цепляться не буду, смысла нет». В этот раз я даже особо не раздумывала. Попросила написать на листке вопросы дяде Лене. Тем же вечером сообщила матери о его суицидальных намерениях. Она была поражена — как же так, ведь он хорошо ест, спит, совсем не так, как в прошлом году! Однако напугать ее удалось. Недавно так же умерла дочь ее подруги. Выбросилась из окна. Я твердым голосом сказала, что считаю необходимым госпитализировать его, иначе ни за что не ручаюсь. На следующее утро она прислала смс: «Я согласна». Я тут же поехала к врачу. Она выписала путевку и вызвала машину. Сказала, что к нам не поедет, вряд ли это необходимо. У них вообще был большой наплыв. Я пришла к Дмитрию, ждать бригаду, и врала уже куда лучше, чем в прошлом году, хотя было так же противно. Сказала, что беспокоюсь за него и хочу просто посидеть вместе. Он обрадовался мне. Бригада
Потом позвонили вдруг из приемного отделения больницы и поинтересовались, действительно ли Дмитрий болен. Я сказала, что да. Неужели даже тамошний врач усомнился? Господи, а может быть, это я схожу с ума, а он — здоров?..
Ненавижу Бернса, Бога, все на свете.
И если мука суждена Тебе судьбой, тебе судьбой, Готов я скорбь твою до дна Делить с тобой, делить с тобой.Какое вранье! Вот вранье… Вся жизнь. Я строчками Бернса и говорила, когда ехала с Димой в ЗАГС из ПНД. А теперь я ухожу от него. Хватило. Хотя нужна ему как никогда. Не могу я «скорбь твою до дна делить с тобой». Я не могу жить только для Дмитрия. И кого ни спросила бы, все бы меня оправдали. Даже матушка Досифея, даже Женя. Никто не сказал ни разу: ты слаба, ты предательница. Так правильно? Значит, если человек заболеет, сойдет с ума, он остается один, и оставлять его — правильно? Нет, не так. Конечно, мы будем общаться, мы останемся друзьями. Останемся. На хрена он мне сдался, твой дурацкий «мрачный дол». Я же хочу жить. Так логично — зачем гибнуть и мучиться двоим? Ни у кого даже нет сомнений. И я поступаю так, и мир с этого мига другой. Мир, где ты один, где ты нужен кому-то, пока здоров и хорош.
Никто не заставляет меня. Я могу остаться. Ухаживать за ним, как за ребенком. Я интересна ему постольку, поскольку касаюсь его, живу им. Он не ценит мои переводы. Сейчас, когда я прихожу в больницу, он сообщает мне, чт'o я должна любить, чт'o мне должно нравиться, а что — нет. Он никогда не решит для меня ни одной житейской проблемы. Как же хочется жить! Родить ребенка. Какое счастье быть с психически нормальным человеком! Вот и получается, что я любила не Дмитрия, а себя, свою интересную жизнь рядом с ним.
Вчера у нас состоялся ужасный разговор. Пошли погулять с ним — его выпустили на прогулку — и бодро как-то гуляли, нескучно. Сидели там, в больничном парке, и он на какую-то мою очередную реплику заявил: «Это потому что у тебя давно не было мужчины». «Ну, тут ты ошибаешься», — огрызнулась я и продолжала, но, естественно, его уже ничто не интересовало, кроме «кто» и «как». Кто тянул меня за язык? Умная женщина никогда такого бы не сказала, если уж сделала. И я, конечно, стала оправдываться. Мол, ты никогда не заботился обо мне, ты ничего для меня не сделал, одни претензии. Хорошо, сказал он, давай подумаем, что я для тебя сделал со дня нашего знакомства. Я дал тебе твое творчество. Я ввел тебя в нашу среду, познакомил с талантливыми людьми, с творческим процессом. Не будь меня, ты сейчас продавала бы кабели, или сидела еще в какой-нибудь конторе, а стишки пописывала исключительно для себя. Что бы ты ни говорила по этому поводу, как бы ни возражала, тут я останусь при своем и всегда буду это утверждать, когда услышу, что, мол, я для тебя ничего не сделал.
И ведь он прав. Это так. Не слишком ли многого я хочу от жизни, от этого человека? «Я не понимаю, чего ты от меня хочешь. Я могу быть рядом с тобой. Оставаясь самим собой при этом. Читать книги и писать, Алёна, — это тоже большой труд, который требует много времени. Если бы я занимался чем-то другим, наверно, я чего-то добился бы. А так — у меня две книги стихов».
Известие о моей измене глубоко огорчило его. «Прав был Толстой — оставляя женщину, мы толкаем ее к разврату. А потом она бросается под поезд. Анна Каренина не была цинична…» Я стала объяснять ему, что, мол, я женщина, что женщине нужен дом и ребенок, и если мужчина не даст ей этого, то она уходит. «Женщины разные, Алёна, нечего всех чесать под одну гребенку. Ты ушла, другая бы осталась и разделила со мной все это. И была бы счастлива. Мне кажется, приняв такое решение, ты изменила себе. Той себе, которую я знал».