Большое сердце
Шрифт:
Неподалеку от окопов, на горочке, стоят пушки. В первый раз в жизни их видела. Белые кругом натыкали веток, чтобы их не видно было.
Кустик за кустик, пошла я к лесу. Гром гремит, а я иду.
«Постой же, — думаю, — вот скажу нашим, где вы обогнездились и сколь чего у вас есть. Ужо вот!»
VI
Елань наши отбили ночью, пробрались в самый-то дождь через гуменник. На другой день до Слободы дошли. Слободу взяли. Но потом пришлось нам отступить.
В город приехали мы утром.
Меня дороги устрашали: широкие, пустые. Пыль до щеток коням доходила. Едешь, как по кошме.
Проехали мы через весь город. Нашему отряду приказали у моста стоять, мост охранять.
Сейчас помню это место.
Перед нами деревянный мост на столбах, за нами город. Налево от дороги тюрьма белокаменная, а направо пустырь — ни деревца, ни цветика, кроме куричьей слепоты.
Наши бойцы залегли цепью вдоль берега. По тракту ушли разведчики. Немного погодя из города привезли бочку с керосином, ведер в сорок, вкатили на мост, под бока плашки подложили. Велено было мост спалить, если белые будут напирать.
Их ждали с минуты на минуту.
В эту ночь они сделали прорыв на железнодорожной линии. В то же время оголился наш правый фланг: анархисты не захотели слушаться большевистских командиров и ушли. Вот и ждали, что белые наступят с двух сторон.
Распрягать лошадей не велено было. Я напоила Игренька, рассупонила его, развожжала, мешок с овсом подвесила ему.
Приехала кухня, пообедали мы. Я легла на телегу, дремлю. Вдруг слышу шум… Вижу, идет сама собой, без лошади, машина. Это был броневик. Стучит, жужжит. Я испугалась. Игренька забеспокоился. Я слезла, затянула супонь, обвожжала его.
Броневик остановился, дверца открылась, выскочили пулеметчики. Говорят Андрюше Кудрину:
— Мы на мосту встанем.
А мне страшно. Все кажется: вот они вылезли, а машина сорвется с места, как дурная лошадь, затопчет нас.
Я тереблю Проню:
— Она как ходит?
— Ну как, электричеством.
— А как это?
— Почем я знаю, отстань…
Вижу, Проня пристраивает свою сеялку, направляет рылом на тот берег. Подтащил ящик с лентами, сдернул чехол и говорит мне через плечо:
— Ты на виду не торчи. Ищи какое-нибудь прикрытие.
Только успел сказать, слышим — выстрелы. Гонит на вершой из города человек. Подъехал к броневику:
— Айда на станцию, белые жмут!
Пулеметчики кинулись в броневик, только мы их и видели! Понеслась машина к городу — пыль столбом.
В тот же миг с другой стороны начали стрелять. Бежит наша разведка, на мосту только стукоток стоит.
Вот и над нами запосвистывало. На том берегу показались белые.
Андрюша скомандовал:
— Огонь!
Стали наши стрелять. Стреляли вначале недружно.
Вижу, Проня вдернул ленту и пустил очередь. Игренька мой задурил, испугался.
— Игренюшко, батюшко, обожди…
За пешими белыми появились повозки. Солдаты к мосту рвутся, палят в нас. У нас то один падает, то другой. Подводы сгрудились, мы не знаем, что делать, Андрюша кричит:
— Огонь! Огонь!
Смотрим, белые на мост бегут.
Тут Андрей махнул рукой. Микиша подпрыгнул к бочке и вышиб обухом днище. Керосин как хлынет! Микиша отбежал и кинул в лужу гранату. Белые уже на мост вступили. Граната кувырком да в керосин, да как ахнет! И начало пластать! Пламя заиграло, дым пошел.
Мой Игренько задрал башку, рвется из оглобель. Толкает меня. Я иду взад пятки. Затолкал меня в тюремный двор.
— Да чего мне с тобой делать, дурак! — говорю ему чуть не со слезами.
Наконец вывела я Игренька, смотрю и ничего понять не могу. Своих не узнаю. Бестолочь, суета какая-то. Строятся цепи, куда-то идут, вершные скачут, стрельба, «ура» кричат.
Потом все стихло. Нас, подвозчих, погнали в город на площадь. Тут меня и нашел Прокопий. Он пришел весь измазанный, как трубочист.
VII
В городе мы продержались до утра, пришлось нам уходить. Городские отряды грузились в вагоны, а мы пошли по тракту. Помню, около станции надо было с дороги сворачивать. Броневик испортился, и его гужом везли к вокзалу. Запрягли двенадцать лошадей, понужают их, кричат. Лошадки все в мыле, изнатужились, зубы оскалили. Я глядеть на них не могла.
А оставить машину никак нельзя. Такие-то машины да отдавать белым — пробросаешься.
Дошли мы до села. Солнце встало, птицы запели. Слышим, в городе звонят «во вся». Буржуи встречают белых.
Широка была дороженька, по которой мы отступали! Колеи пролегали в несколько рядов. Затянуло их травой. Посередине, по песочной дороге, по солнцепеку подводы шли, а пешие по опушке, в прохладе.
Телеги идут, скрипят, солнце палит, морит, ко сну клонит. Еду, дремлю. Тряхнет на нырке — проснусь, потом опять засну. Слышу, как песок шуршит, как кони ржут, как телеги скрипят, и в то же время сон вижу — тятя меня на коленях подбрасывает и приговаривает: «По кочкам, по кочкам, по ныркам, бух в яму!» Потом словно поет кто-то:
Клубок катится, Нитка тянется. Клубок дале-дале-дале, Нитка доле-доле-доле…А тяжелая жара навалилась на темя, на спину…
Проснулась, когда до речки доехали, коней поить начали. Ветерком заподувало, и сон прошел. Я думаю: «И куда нас потащило? Едем от родных мест. Всего лишились: и дома, и хлеба, и последних пожитков». Взглянула на Проню. Он стоит высокий, спокойный, стоит покуривает. «Ничего! Повоюем, да и домой приедем. Кончится же когда-нибудь эта заваруха».