Большой Дом

Кич Максим Анатольевич

— И вообще,— продолжает мама,— ты мне свои глупости не говори. Нам сейчас в первую очередь мальчика надо разыскать. И я даже догадываюсь, как мы это сделаем!

А дядя Фёдор ничего этого не знал. Он в деревне жил. Он на другое утро спрашивает у кота:

— Слушай, кот, как ты раньше жил?

Кот говорит:

— А то ты не знаешь? Я больше так не хочу. Я хочу субъектность иметь.

А пёс добавляет.

— Вот-вот! А то у меня всё больше объедкность получалась! Я тоже так больше не хочу!

—

И я так больше не хочу,— говорит дядя Фёдор,— Мы теперь по-другому будем жить. Мы будем жить счастливо. Вот, что нам нужно для счастья?

— Корова нужна,— подсказывает Матроскин,— как и договаривались.

— Ну и хорошо! Купим себе корову!

Кот подумал и сказал:

— А где же мы её тут купим? Ты вот видел где-нибудь в округе магазины с коровами?

— Да я тут и без коров магазинов не видел,— соглашается дядя Фёдор,— Может по почте выпишем?

— Нет,— говорит Шарик,— по почте заказывать — это не дело. Закажешь корову, а приедет отбивная из говядины. Или вообще потеряют её где-нибудь.

Кот ещё немного подумал и предложил:

— А знаете что? Место тут особенное, значит и корову надо покупать особенным образом.

— Это каким?— удивился дядя Фёдор.

— Эх, городской…— протянул Шарик,— даже я знаю. Нам надо в полночь на перекрёсток выйти, там и будет наш продавец.

Дядя Фёдор на кота посмотрел. А кот кивнул.

И счастья на его морде не было ни капельки.

Дождались они вечера и пошли подходящий перекрёсток искать. Ночь безлунная, только звёзды наливные перемигиваются и Млечный Путь от горизонта до горизонта. Самую чуточку белеет дорога. И вокруг — тишина. Только слышно как под ногами песок с камнями хрустит.

Долго ли шли — уже и не разобрать. Да только вышли наконец на перекрёсток посреди чистого поля. И стоит на том перекрёстке фонарный столб и лампочка на нём тускло-тускло светится.

— Ну вот,— сказал Матроскин,— теперь ждать будем.

Стали они ждать. И когда уже дядя Фёдор подумал, что опоздали они, и никто не придёт, фонарь моргнул и погас совсем.

А вдалеке зажёгся другой, ярче этого.

— Может домой пойдём? — предложил мальчик.

— Не получится,— сказал кот,— ты посмотри.

А перекрёстка уже нет. Одна лишь дорога осталась, к новому фонарю.

Чистое поле вокруг. А в поле трава шевелится, будто от ветра. Вот только ветра нет.

Делать нечего, пошли к следующему фонарю. Вышли к нему на такой же перекрёсток. И снова фонарь погас. И следующий зажёгся. И так они шли от перекрёстка к перекрёстку. Молча. Только у Шарика зубы стучали.

Наконец вышли они на очередной перекрёсток и свет на нём не погас. А вместо этого они услышали, будто бы кто-то огромные мешки с песком переставляет.

Шурх. Хлоп. Шурх. Хлоп.

И лампочка подрагивает, как будто из неё электричество сосут.

Шурх. Потемнела.

Хлоп. Посветлела.

Шурх. Хлоп.

Тут уже и Матроскин задрожал. Хвост по земле узоры пишет, лапы ходуном ходят. А дядя Фёдор не задрожал. Он вообще забыл как шевелиться и дышал через раз.

Шурх. Хлоп.

Шурх. Потемнело всё кругом.

Хлоп. На краю светлого пятна от фонаря появилась как будто куча земли.

Шурх. Потемнело.

Хлоп. Куча земли выше дяди Фёдора.

Шурх.Хлоп.

И не просто куча земли — стоит перед ними огромная баба. Вся земляная. Песок осыпается. Руки-коренья в земле и камнях. Лицо — словно ком проросшей картошки. Синеватые ростки-червяки шевелятся. Запах от неё такой, какой в подвале бывает, если в тот подвал много лет не заглядывать.

— Зачем пришли? — спрашивает.

А голос у неё, как будто валун ворочается в проточной воде.

Шарик молчит. Хвост поджал, сам скукожился, по земле стелется.

Матроскин молчит. Уши к затылку прижались, лапы во все стороны сразу бежать готовы.

И дядя Фёдор молчит. Во рту сухо. Язык будто нажданкая бумага, дёсны дерёт.

— Так зачем пришли?— повторяет земляная баба. И росту в ней становится ещё больше прежнего. Корни сквозь неё прорастают и видно как в земляной утробе человеческие косточки белеют.

Тут дядя Фёдор и слышит, как кто-то его голосом говорит.

— Мы, бабушка, пришли корову покупать.

Шевелится язык дяди Фёдора. А сам он ничего с ним поделать не может.

— Корову, стало быть,— говорит земляная баба,— корова — скотина ценная. Меня саму батюшка на корову сменял, не задумался. А что взамен предложишь?

Дядя Фёдор изо всех сил тянет руку к карману, а губы его против воли шевелятся:

— А что ты хочешь?

— Взяла бы я твоё имя,— отвечает баба,— да только крепко оно заворожено. Но ничего. Вот товарища твоего имя лежит с самого краешку. Я вижу, как оно сверкает, как ему на месте не лежится. Отдай мне имя своего товарища. А я тебе взамен знатную корову дам. Не пожалеешь!

А дядя Фёдор всё тянет руку к карману. Кажется ему, будто кармана-то и нет вовсе. А если и есть, то он в такой дали, что ему и за сто лет не дотянуться. А во рту у него словно жаба сидит. Мерзкий клубок, склизкий. Настоящее имя кота Матроскина.

Покосился мальчик на кота, а на том лица нет. И видно, как под чёрной шерстью у него кровь от шкуры отлила. Страшно коту, как никогда страшно не было.

А губы дяди Фёдора шевелятся и нет на них никакой управы.

— Ме… ме… ме…— говорит он изо всех сил стараясь не дышать, чтобы настоящее имя кота не выдохнуть.

— Что ж ты мекаешь?— смеётся земляная баба.

И смех у неё такой, каким вороньё на погосте душегуба в могилу спроваживает.

— Может ты козликом быть хочешь, дурашка?