Бомбардировщик
Шрифт:
— Значит, целый месяц вы были вместе?
— В один из первых теплых весенних дней они уехали из этого местечка. Я пошел проводить сына на товарную железнодорожную станцию. Петер рассказал, что его часть где-то попала на почти полностью уцелевшую фабрику пианино. Когда они стреляли из автоматов по струнам, раздавались невообразимо звучные резонансные трели и резкие нестройные обертоны. А ручные гранаты вызывали сумасшедшее хаотическое нагромождение звуков. Петер сказал, что это была самая веселая забава с тех пор, как они наступали на Вязьму в октябре предыдущего года.
— Вы
— Конечно, Макс.
— А разве вы не можете организовать ему откомандирование? В конце концов он ведь уже отслужил на русском фронте… сколько? Восемнадцать месяцев?
— Двадцать один месяц. Он никогда не простит мне этого, Макс. Как он будет чувствовать себя? Как любой из нас чувствовал бы себя в таком случае?
— Вы имеете в виду неисполненный долг? Я чувствовал бы себя отлично, Август.
— О, Макс, вы же знаете, каково это — желать, чтобы вашему сыну оторвало ногу, лишь бы он остался в живых!
— Извините, Август.
— Не стоит, Макс. Думать о таких вещах не очень-то приятно. На войне все может случиться и ничто нельзя считать вероятным на сто процентов. Какая-нибудь секунда, какой-нибудь росчерк пера, неправильно понятый взгляд, прикосновение пальца к спусковому крючку — все это может означать разницу между Рыцарским крестом и трибуналом, возведением в святые и вечным проклятием.
— А сын пишет вам?
— Приблизительно раз в месяц.
— И он ненавидит войну так же, как и вы?
— Макс, друг мой, должен сказать вам, что он любит ее. Мы передали наш мир своим детям. Стоит ли удивляться, что паши дети стремятся к разрушению? Всякий годный к службе настойчивый юнец, если он только пожелает, может получить в свое распоряжение бомбардировщик, подводную лодку или артиллерийскую батарею и сеять опустошение в мире — в том мире, который мы, старшее поколение, так долго сколачивали. Восемнадцатилетние дети незаметно подкрадываются к двадцатитысячетонному торговому судну, нажимают кнопку и хладнокровно наблюдают, как оно погибает. Они поджигают большие города и переворачивают вверх ногами паше общество в обмен на кусочек разноцветной ленточки. Где мы споткнулись, Макс? Каких детей вырастят они и что сделают с нами?
— По-моему, вы лицемерите, друг мой. Вы осуждаете тех, кто сражается, и называете наших героев убийцами, однако сами нисколько не пренебрегаете уважением и восхищением, проявляемым к вам, как к опытному летчику-истребителю. И вы носите на шее безделушку, которой награждены. Нет-нет, дорогой Август, вы хотите съесть свой кусок торта, а остатки бросить в лицо другим людям, подобным мне.
— Вы не понимаете, о чем я говорю.
— Тогда объясните, пожалуйста.
— Вы путаете героизм с моралью. Возьмите экипажи английских бомбардировщиков. Это смелые, отважные люди. Они идут на очень большой риск и тем не менее убивают женщин и детей.
— Вы зашли слишком далеко, Август. Это трусливые чудовища. Они сбрасывают по ночам свои бомбы и пускаются наутек, оставляя людей в огне пожарищ и под развалинами.
— Точно так же поступают наши подводные лодки, которые торпедируют ночью торговые суда и, крадучись, отходят, оставляя тонущих людей. И тем
— Все это разговоры, разговоры и разговоры. Август. Вы так же, как и я, хорошо знаете, что все мы жертвы окружающей нас обстановки и условий. Когда нам приказывают, мы нажимаем на спусковой крючок просто потому, что один человек не может бросить вызов всей системе. Зачем пытаться?
— Возможно, вы и правы, Макс. Наверное, у меня просто слишком много времени для размышлений.
— Эх, Август, друг мой. Зачем смотреть на вещи так мрачно? Наш спор не что иное, как перепалка, которую ведут два старых друга, покуривая сигары.
Машина между тем свернула в Плейн.
— Со мной будьте осторожны, Макс. Влюбленный человек легко раним.
Макс улыбнулся:
— Но ведь это хорошая сигара, не так ли, Август?
— Великолепная.
— В таком случае возьмите всю коробку. Влюбленный человек никогда не знает, когда ему понадобится коробка сигар. — Август попытался отказаться, но Макс бесцеремонно вложил ему в руки большую коробку сигар и проговорил: — Некоторое время по этому маршруту будет ездить майор Георг Тухель. Звоните ему утром в любой будний день, если захотите, чтобы вас подвезли. Макс повернулся к шоферу: — Довезите обер-лейтенанта до радиолокационной станции «Горностай». Ко мне — утром, в обычное время.
Шофер прикрыл дверцу машины и отдал честь полковнику Максу Зеппу. Когда машина тронулась, Макс помахал Августу рукой.
Почти целый час шофер и Август ехали молча, но, когда машина вошла в запретную зону, Август почувствовал, что должен что-то сказать. Позади них скрылась последняя деревня, узкая цементная дорога сменилась песчаной, и неожиданно сквозь дымку стало видно Северное море.
Покрышки «ситроена» скользнули по мягкому песку. Шофер открыл дверцу для Августа, довольно формально взял под козырек и сказал:
— Я думаю, что вам, герр обер-лейтенант, небезынтересно узнать, что герр полковник Макс Зепп получил приказ отправиться в пехотный полк на русском фронте. Он уезжает в среду. Нам будет недоставать его.
— Мне тоже, — сказал Август. — Благодарю вас.
В бараке для дежурных экипажей был беспорядок: на стульях везде разбросаны газеты и отделанные мехом куртки, ставшие ненужными летчикам в теплый солнечный день. Лёвенгерц к этому времени уже имел возможность поразмыслить относительно похищенного досье. Сколько влиятельных офицеров люфтваффе необходимо для того, чтобы протест был законным или, по крайней мере, трудно наказуемым? В какой степени эти офицеры будут единодушны в своем мнении?..
Штаркхоф мог бы ответить на все эти вопросы, но Лёвенгерц был полон решимости не сообщать ему никакой информации взамен.
— Герра доктора Штаркхофа, пожалуйста, — сказал он телефонисту. Наступила короткая пауза.
— Алло, фон Лёвенгерц, — отозвался наконец тот. Я так и думал, что вы позвоните.
— Я о похищенном досье, конечно, — сказал Лёвенгерц.
— Послал вам копию почтой, да? Боже мой, никак не пойму, почему наши люди не смогли перехватить эту почту? Ну что ж, вы будете пятнадцатым.