Борисоглеб
Шрифт:
– Да ну его, этот телек! – уперся Глеб. – И так только сидим и смотрим, как идиоты! Лучше сыграем.
Глеб когда чего-нибудь захочет, ни за что не отстанет.
– Да не хочу я играть! – Борис даже дернулся. – Тоже надоело: цацки переставлять.
Они от мамы научились этому слову, и слово почему-то очень обидное.
Глеб тоже дернулся – в досаде. Он читал когда-то книжку «Отверженные». Они оба читали, но Глебу понравилось больше. Там описано, как раньше каторжникам приковывали ядро к ноге. Чтобы далеко не ушли – с ядром.
– А жрать тебе не надоело?! А спать?!
Такие внезапные вспышки бывают у обоих. У Глеба – чаще. Хотя и не разобрать иногда, с кого началось. Тем более, сразу передается от одного к другому – через кровь.
– С тобой на боку – надоело! Торчишь из меня – как чирей!
– Это ты торчишь! Как рак. Рак и есть.
И не разойтись по своим углам.
В такие минуты каждый инстинктивно тянет в свою сторону, – пока не сделается больно в средостении.
Глеб уперся щупальцем в шею Борису, тот в ответ схватил своим щупальцем брата за подбородок.
– Гнилой мешок!
– Прыщ идиотский!
– Пузырь!
Они не ходят во двор, не знаются с уличными мальчишками, потому и ругаются не очень умело. Но оттого еще более зло.
Вбежала мама. Она оказалась в одной рубашке. Наверное, переодевалась, когда услышала крики. Братья уставились на нее – и забыли про свою дурацкую драку.
Рубашка была почти прозрачная, мама казалась в ней особенно молодой.
– Мальчики! Мальчики! Чего вы?!
– Да ну! – сказал Борис, уставившись на мамины ноги.
– Это все он! – не удержался наябедничать Глеб, хотя тоже глядел на маму разинув рот.
– Нельзя вам ссориться, мальчики! Вы что? Вы должны всегда дружить! А как же иначе?
– Это все он, – повторил Глеб.
В другой момент Борис бы доспорил. И потому, что Глеб врал: ведь сам же все начал; и потому, что не любит ябед. Но сейчас он глазел на маму в короткой рубашке – и ему было не до спора.
– Не бойся, Мышка. Ну просто поговорили между собой, – необычным горловым голосом сказал Борис. – Давай теперь говорить вместе.
– Ничего себе – «между собой»! Мне в той комнате слышно. Я сначала подумала, телевизор.
Весь мир они узнали через телевизор. Не выходя из дома совершили несколько кругосветных путешествий.
– Мы бы и могли говорить – в телевизоре! – воскликнул Борис, осененный идеей. – И все бы смотрели. Больше чем на Ельцина.
– Смотрели бы – как на зверей! – зло ответил Глеб.
Глеб очень не любит, чтобы на них смотрели. Свои – те привыкли. А если приходят чужие – противно. Смотрят и в самом деле как на бегемотов в зоопарке. Борька тоже не любит, когда на них пялятся, но не так. Борька больше соглашатель.
– Чтобы смотрели прямо так – противно, – согласился Борис. – Вживую. А по телеку бы –
– В цирке тоже – заплатят, – возразил Глеб, но не очень уверенно.
Довод, что смотреть будут не прямо на них, а через ящик, на Глеба подействовал. На экране все иначе. Те, кто показывается в телевизоре – особые люди. Как бы дворяне двадцатого века.
Правда, неплохо было бы похудеть ради телевидения. Здесь в своей невылазной квартире они сидят, не думая, как выглядят со стороны, а в телевизоре надо смотреться.
А еще: интересно ведь посмотреть на себя! В зеркале – не то. Вот показаться на экране – почти что снова родиться.
– Считай, Мышка, что мы тренировались перед телевизором, – окончательно успокоил маму Борис. – Репетировали. – Слово это непривычно прозвучало по отношению к братьям. – Не дрались мы вовсе, а репетировали.
Мама все еще стояла перед ними – в коротенькой рубашке.
– Значит, все в порядке, мальчики?
– А чего ты, Мышка, такая пришла? – хрипло спросил Глеб. Такая. Короткохвостая. Спать, что ли, собралась?
– Выйти надо. Как раз переодевалась.
– Перераздевалась! – захохотал Глеб.
– Ну, будьте умницами, – сказала мама. – Погода сегодня в честь вашего дня – изумительная!
Погода их не касалась, раз они восемь лет из дома не выходили. Их даже времена года не касаются.
– Ходит куда-то, – сказал Борис вслед маме. – Или к кому-то.
– К заказчикам, – подхватил Глеб. – К своему противному Палычу.
Раз отец давно их бросил, значит приходится подозревать заказчиков.
Иван Павлович тоже – заказчик. Вообще-то он какой-то экономист и приносит маме перепечатывать скучные статьи, а однажды она печатала ему целую книгу. Как начал ходить лет пять назад, так все и ходит. «Писучий очень», говорит мама. Так она называет тех, кто приносит заказы часто и помногу. От писучих авторов ей прямая выгода, но все равно она произносит это слово с насмешкой.
Писучий Иван Павлович все носит статьи, но Борис с Глебом давно поняли, что он приходит не только со своими писаниями. Однажды мама попросила его поставить розетку, и с тех пор он напрашивается на разные мужские работы. Даже недавно бачок в уборной чинил.
И хотя носит он статьи про экономику, целую книгу сочинил, весь он плюгавенький, лысенький, так что сам себе не соответствует: если человек учит других экономике, то и вид должен иметь процветающий – уверенным должен быть, упитанным. Правда, мама говорила, что машина у него есть. Только чаще он ее чинит.
Оттого что Иван Павлович такой плюгавенький, Борису и Глебу все-таки легче: неужели мама таким прельстится? Но подозрения остаются: что она делает, когда уходит в город? К кому заходит? С кем раздевается? Плюгавенький-то плюгавенький, а своим человеком в доме стал. Вот и на день рождения явится.